И это было самое обидное, ибо армейские чины недвусмысленно давали понять своим флотским собратьям, что после Цусимы и Порт-Артура не верят в их способность проводить самостоятельные операции. Снова стали повторять «магическую» формулу - «Ключи от Босфора лежат в Берлине». А путь в Берлин лежал по их разумению через Карпаты.
Однако морской мозговой центр Ставки, подпитанный неизбывной энергией «направленца» по Черноморскому флоту тогда еще капитана 1 ранга Бубнова, продолжал вопреки всем скептикам деятельно готовиться к штурму проливов. И прежде, чем просить новых войск для десантного отряда, стали формировать в Одессе Транспортную флотилию, призвав на это весьма хлопотное дело порт-артурского героя - контр-адмирала Хоменко, (того самого под началом которого командовал батареей в Скалистых горах лейтенант Колчак).
Хоменко творил чудеса. Первым делом он переподчинил себе все ремонтные средства одесского порта, поставил к его причалам все, что хоть как-то могло держаться на воде и самостоятельно передвигаться. Так он насчитал около 100 судов, но и этого было явно недостаточно. Тогда адмирал заказал на Николаевском заводе 30 мелкосидящих (чтобы могли подойти поближе к берегу) судов и превеликое множество десантных ботов. Здесь же, в Одессе, сосредотачивались и все необходимые запасы Транспортной флотилии, и штаб ее, и экипажи будущих десантных судов. В Севастополе под эгидой морского штаба Ставки разрабатывался детальный план будущего штурма. Лишь к весне 1916 года Транспортная флотилия была готова принять три полнокровные дивизии, усиленные артиллерией. Дело оставалось за малым - найти адмирала, который поведет эту армаду к утесам Босфора. Эбергард для этой цели никак не годился.
САМЫЙ МОЛОДОЙ АДМИРАЛ РУССКОГО ФЛОТА
Высадка октябрьского десанта в Рижском заливе принесла Колчаку не только долгожданный «белый крестик», но и предрешила в его судьбе крутой поворот с не менее крутым взлетом. «Босфорцы» в царской Ставке - да простится невольная игра слов - сделали ставку на энергичного дерзкого и удачливого офицера, только что принявшего Минную дивизию (предел мечтаний Колчака) и надевшего контр-адмиральские погоны.
Бубнов - «серый кардинал» русского флота, (серый, по счастью, не в смысле интеллекта, а по той тени, в которой предпочитал держаться) - и его соратники видели в Колчаке «вождя, коему в древности было бы, несомненно, отведено место среди героев Плутарха». Судьба Колчака была предрешена, о чем он сам не ведал ни сном, ни духом.
Однако осуществить столь сложную кадровую рокировку было весьма непросто, поскольку позиции адмирала Эбергарда и в Севастополе, и при императорском дворе были столь же прочны, как и незыблемость Босфора. Тем не менее и его судьба была предрешена в вагонах полевой Ставки…
Морской министр адмирал Григорович представил Государю обстоятельный доклад с предложениями по перемещению важнейших на флоте фигур.
По этому докладу, получившему положительный рескрипт, адмирал Эбергард был назначен членом Государственного Совета, а на его место был ставился «самый молодой адмирал русского флота А.В. Колчак, показавший своей блестящей деятельностью в Балтийском море выдающиеся способности командования».
РУКОЮ ОЧЕВИДЦА. «Я почти уверен, - вспоминал много лет спустя контр-адмирал Сергей Тимирев, - что Колчак до своего назначения ничего о нем не знал, а также не предполагал, какие хитросплетенные интриги ведутся в Ставке. Прошло всего несколько месяцев, как он получил назначение, о котором давно мечтал, и было вполне естественно ожидать, что его оставят в покое хотя бы до закрытия навигации. Если ему и приходила в голову мысль о каком-либо будущем повышении по службе, то, наверно, это касалось лишь Балтийского флота: слишком уж было несообразно ожидать, чтобы адмирала, хотя бы и сверхвыдающегося, во время самого разгара войны вырвали из знакомой обстановки и назначили в совершенно чуждую, да еще на высший командный пост.
В начале июня в Ревельском Морском собрании, расположенном в чудесном историческом парке, что-то праздновалось - была музыка и танцы. Наш небольшой кружок (Непенин, Подгурский и я) воспользовались случаем и объединились в Собрании, уговорив пойти туда же и А.В. Колчака, только что прибывшего из Рижского залива для каких-то срочных дел в Штабе, т. к. на Рижском фронте наступило временное затишье. Мы сидели за столиком и мирно беседовали, когда вдруг появился флаг-офицер Колчака и передал ему записку. Колчак прочел и извинился, что его экстренно вызывает командующий Флотом. Он еще добавил: "Странно, кажется мы с ним обо всем договорились". Он уехал на "Кречет", заявив, что вернется, если не будет очень поздно (он должен был на рассвете уходить на миноносце в Моонзунд). После его ухода вскоре пришел Непенин, который ненадолго куда-то отлучался. Он сообщил, что только что получена телеграмма прямым проводом из Ставки о назначении Колчака командующим Черноморским флотом с производством в вице-адмиралы; начальником же Минной дивизии назначался Кедров (командир "Гангута") с производством в контр-адмиралы. Мы все были как громом поражены - так неожиданно для всех нас было подобное назначение. Через некоторое время появился Колчак и без особой радости в голосе, наоборот, скорее мрачно, подтвердил справедливость сообщенного Непениным. Наши поздравления Колчака, естественно, более походили на соболезнования. В последующем разговоре Колчак высказал, что ему особенно тяжело и больно покидать Балтику в такое серьезное и ответственное время, когда на Северном фронте идет наступление, тем более, что новая его служба представляется ему совершенно чуждой и слишком трудной, вследствие полного его незнакомства с боевой обстановкой на Черном море.
Неожиданностью назначения в Ставке били наверняка: там знали, что Колчак не такой человек, чтобы во время войны отказаться от боевого назначения, хотя бы и нежелательного для него самого. Назначение Кедрова также не вызвало особой радости: он совсем не был популярен на Минной дивизии. Очень способный офицер и прекрасный работник, он всегда с редкой настойчивостью стремился к одной цели: сделать блестящую карьеру. Как все убежденные карьеристы, он был сух и скорее недоброжелателен по отношению к своим сослуживцам и подчиненным. Он обладал сильной волей и настойчивостью, но не был талантлив: его деятельность лишена была творчества и вдохновения…
На другой день Колчак и Кедров ушли в Моонзунд для передачи Дивизии и ознакомления с боевым положением на месте, а через несколько дней мы чествовали Колчака обедом в Штабе и затем провожали его на вокзале: он уезжал в Петроград, откуда должен был через Ставку отправиться к новому месту службы.
Не только Минная дивизия, но и весь флот отнесся к отъезду Колчака с нескрываемым унынием: он пользовался большой и заслуженной популярностью, и все понимали, что заменить его слишком трудно».
Знал ли человек, писавший эти строки, что в те самые безмятежно солнечные июньские дни, Колчак сказал его жене роковые слова: «Я вас люблю. Я вас больше, чем люблю!», и слова эти были приняты? Разумеется, не знал. И никогда не узнал, поскольку умер задолго до того, как был обнародованы записки его бывшей жены.
И будет грезиться мне Ревель
И старый парк Катриненталь…
Парк этот и сейчас распускает свои сирени по майским веснам. В парке этом и сейчас еще стоит павильончик летнего Морского собрания, в котором ныне подают кофе всем забредшим под сень старых лип и дубов.
В этом парке Колчак получил быть может два самых главных в своей жизни известия - о назначение на Черное море и о принятии его любви.
…
В Ревеле Анна Тимирева остановилась у жены их общего приятеля капитана 1 ранга Подгурского. Колчак, уже целых двадцать четыре часа, как вице-адмирал, приехал в дом Подгурских с двумя большими букетами: один - хозяйке дома, другой - Анне.
РУКОЮ АННЫ. «Я решила съездить на день своего рождения к мужу в Ревель - 18 июля. На пароходе я узнала, что Колчак назначен командующим Черноморским флотом и вот-вот должен уехать.
В тот же день мы были приглашены на обед к Подгурскому и его молодой жене…»
Визитная карточка. Николай Люцианович ПОДГУРСКИЙ.
В Порт-Артуре будучи лейтенантом отличился на крейсере «Баян» при спасении команды миноносца «Страшный» 31 марта 1904 года. В середине августа по его инициативе были использованы катерные минные аппараты для стрельбы по японским окопам. Официальная история русско-японской войны утверждает, что «день 9 сентября - последний день штурма на Высокую гору - был ознаменован выдающимся подвигом… лейтенанта Подгурского, решившим участь Высокой Горы в нашу пользу тот момент, когда мы уже находились в агонии после трехдневной убийственной бомбардировки при неприрывных почти штурмах… Подвиг Подгурского отложил падение Высокой Горы более, чем на два месяца: серьезное стратегическое значение Высокой Горы дает полное основание думать, что этим самым на два месяца было отсрочено падение крепости». Орден Георгиевского Креста 4 степени. Позже - золотое оружие «За храбрость».
1906 год - офицер стратегической части Военно-морского учебного отдела МГШ.
Командовал подводной лодкой «Дракон» в 1908-1909 годах, эсминцами «Ретивый» и «Генерал Кондратенко», крейсером «Россия» в 1914-15 годах, Бригадой, а затем Дивизией подводных лодок Балтийского моря - 1915. Отрядом судов Ботнического залива -1916. В том же году произведен в контр-адмиралы.
Поле революций остался за рубежом. Намеревался заняться коммерческим мореплаванием. Приехал в 1918 году в Ревель для покупки парохода, но заболел «испанкой» и умер. Похоронен на кладбище Александра Невского.
Капитан 1 ранга А.П. Белобров: «Он был лихой офицер, любил выпить и команда его любила».
Капитан 1 ранга Д.И. Дараган: «Подгурский был исключительно инициативным, находчивым и храбрым человеком, отличавшимся склонностью вдаваться в самые необычные и сложные ситуации; отнюдь не человеком, согласным тянуть монотонную лямку выслуживания».