Валерий АлексеевБЕЛАЯ КАРТА
«Сударыня,
Ваша доброта общеизвестна.
Вы замечены и предложены участвовать в долгосрочном эксперименте, цель которого пусть Вас не беспокоит: она благородна.
Данная карта — белая, то есть высшая. Существуют иных цветов, с ограниченными возможностями. Ваши — неограниченны, в этом суть и вершина эксперимента.
Обладая белой картой (БК), Вы вольны совершенно в радиусе десяти километров, принимая как центр местоположение Вашей БК.
Просим извинения за неудобство: кривизна земной поверхности не позволяет нам расширить Ваш круг.
Пояснение: при перемещениях надлежит иметь БК с собой, в противном случае мы Вас теряем из виду.
Другое пояснение: передаче в чужие руки БК не подлежит, поскольку свойства теряет и неблагоприятное воздействие оказывает на ход эксперимента в целом.
Вопрос к Вам: согласны ли вы споспешествовать? Если да, зажмите карту между ладонями, на ней проступит дальнейший текст.
Пояснение: позиция с БК между ладонями является исходной. Руки перед этим убедительно просим быть вымыты чисто, но без мыла, предпочтительно холодной водой.
— Идиоты, — равнодушно сказала Лелька и, накинув домашний халат, пошла на кухню ставить чайник.
Лелька уже привыкла к тому, что в этом городишке она находится в центре внимания. Рабочие пивзавода бросали ей вслед юмористические замечания, постовые милиционеры по-отечески отчитывали ее за клетчатые брюки, великовозрастные ученички из девятого класса всячески домогались ее расположения, а пожилые домохозяйки буквально съедали Лельку глазами, прямо хоть в магазин не ходи. Местная же интеллигенция в лице сотрудников районной газеты и школьных учителей окружила Лельку такой трогательной заботой, что временами ей становилось невмоготу.
Лелька приехала во Мшанск год назад, глубоко убежденная в том, что глухая провинция — это категория не экономическая и не социальная, а сугубо психологическая. Перестроить образ мышления целого городка, сделать Мшанск средоточием оживленной духовной жизни — эта задача, как Лельке казалось, была ей по плечу.
Городские власти благосклонно отнеслись к ее появлению и расположены были выслушивать ее соображения с большим сочувствием, а для того, чтобы общественность Мшанска не потеряла к Лельке интерес, к ней был приставлен даже специальный корреспондент «Мшанской Зари» Слава Лемехов, который, к сожалению, слишком быстро потерял от Лельки голову и начал грубо, местнически ее ревновать.
Преподавала Лелька зарубежную географию в девятом классе вечерней школы, и это, в общем-то, давало ей возможность проводить предварительную работу по расширению местного кругозора.
Но покамест общественность относилась к Лельке с нездоровым сочувствием, что, естественно, сильно ее огорчало.
Само собой разумеется, и праздных писем она получала достаточно, поэтому содержание «белой карты» ее нисколько не удивило: бывали розыгрыши и поглупей.
На кухне тучная хозяйка ее, тетя Тоня, ловила голыми руками гигантскую донную щуку. Щука эта, полутораметровая, украшенная оранжевыми плавниками, была приобретена хозяйкой у рыбаков пригородного озерного колхоза на предмет фаршировки ее к празднику — но никак не хотела примириться со своей участью.
Возможно, она (щука, а не хозяйка) не раз уже бывала в подобных переделках, поскольку вела себя расчетливо и умно. Забившись под плиту, она с холодным вниманием наблюдала за тем, как тетя Тоня, растопырив руки, подбирается к ней со стороны хвоста, — и по-собачьи щелкала зубами.
— Я вот тебя! — вскрикивала тетя Тоня, проворно пряча за спину руки. — Вылазь, бесстыжая, кому тебе говорят! Ишь вылупила бельмищи!
Но щука, как принято говорить, и ухом не вела.
Шансы на спасение у нее были мизерные, поскольку до ближайшего водоема отсюда было полтора километра.
И все же на что-то она рассчитывала.
— Помочь вам, тетя Тоня? — вежливо спросила Лелька.
— Не подходи к плите! — я сердцах сказала хозяйка. — Куда к плите пошла? Она те живо ногу оттяпает!
— Меня щуки не трогают, — беспечно ответила Лелька, однако близко подходить не рискнула. Она пододвинула табуретку, забралась на нее и уже оттуда, сверху, поставила свой чайник на конфорку. Пошарила в карманах халатика — спичек не оказалось.
— Держи! — сказала тетя Тоня и издали кинула ей коробок.
Но не докинула, и спички упали на пол, буквально сантиметрах в пяти от плоского щучьего рыла.
Ап! — щука лязгнула зубами, и коробка как не бывало.
— Ну ты подумай! — Тетя Тоня чуть не заплакала. — Да чтоб ты сдохла, проклятая! На цепи тебя, что ли, держать?
— А вы ее веничком, тетя Тоня! — посоветовала Лелька и, подсунув под кастрюлю «белую карту», попыталась таким способом добыть огня.
Но карта упорно не желала загораться. Подержав ее в пламени, Лелька удивилась, вытащила ее, осмотрела.
Старый текст, написанный красным фломастером, совершенно исчез. А вместо него появился новый, зеленый, всего в три строки: «Сударыня, прибор деликатный и требует бережного обращения. Необходимо уважать чужой труд».
— Вот химики, — сказала Лелька, несколько озадачившись.
Сперва она думала, что это шуточки Лемехова: он единственный во всем городе обладал набором разноцветных фломастеров, которые носил в нагрудном кармане, и к тому же был склонен к тяжеловесному юмору.
Но теперь сомнений не оставалось: «белую карту» прислал ненавистный ученик Куропаткин. Куропаткин работал в лаборатории пивзавода и имел доступ к всевозможным реактивам, с помощью которых смывал в журнале отметки, превращал мел в штукатурку, распространял по классу тревожные запахи и вообще всячески Лельке досаждал. Цель, которую Куропаткин преследовал, была Лельке не ясна, и это ее раздражало.
— Цыпа, пыпа, цыпа! — Тетя Тоня выманивала веником щуку, в простоте душевной надеясь, что щука ухватится за прутья зубами и тем самым позволит себя вытащить на открытое место. Но щука только мотала башкой и с остервенением терзала веник, разжимая челюсти всякий раз, когда тетя Тоня принималась тянуть.
Лелька спрыгнула с табуретки и, забыв про чайник, побрела к себе в комнату.
Если уж говорить откровенно, то Куропаткин мог бы использовать «белую карту» более целенаправленно. Вытравить на ней химикатами признание в страстной любви, пригласить на свидание в скверик у райсовета…
На свидание Лелька, разумеется, не пошла бы: связывать свою репутацию с именем этого кучерявого оболтуса было несерьезно. Но по крайней мере оправдались бы тайные Лелькины подозрения о причинах бессмысленной куропаткинской неприязни.
Одна мысль о такой возможности заставляла ее сердце сладко сжиматься: каждой женщине хочется быть мучительно и сложно любимой — и притом сохранять за собой право на душевный покой.
Была тут и другая, чисто практическая сторона: влюбленный Куропаткин, дай ему только знак надежды, в два счета распугал бы всех прочих мшанских поклонников, и Лелька получила бы возможность ходить по вечерам в кинотеатр без риска стать причиной массовой драки, поскольку охотников бить Куропаткина в городе не имелось.
А знак надежды — отчего же не дать? Бесстыдник Куропаткин был достаточно миловиден, он чем-то напоминал Даниэля Олбржихского, и никакого насилия над собой Лельке совершать не пришлось бы…
Но, к сожалению, Куропаткин загадочно и цинично молчал. То есть он говорил, и говорил даже больше, чем требовалось, но все не те слова, которые были Лельке нужны.
Вернувшись к себе, Лелька сбросила тапки, легла на кровать и принялась внимательно рассматривать «белую карту».
Размером эта карта была примерно с ладонь, а формой напоминала аэрофлотовский календарик, с той только разницей, что обе ее стороны были абсолютно белы. Зеленая надпись с нее исчезла, и это Лельке не понравилось.
Протянув руку, она подобрала с полу скомканный почтовый конверт, в котором карта была прислана, разгладила его на колене и с тихой радостью убедилась, что штемпель мшанский, вчерашний.
— Ну погоди, Куропаткин!
Лелька живо вскочила, достала из-под шкафа электрическую плитку, которая в холодные времена обогревала ей комнату, с предосторожностями наладила ветхий шнур.
— Я тебя выведу на чистую воду! Ты у меня по проволочке будешь ходить!
Через минуту спираль засветилась. Едва Лелька успела поднести к ней «белую карту», как на бумаге проступили зеленые слова: «Сударыня. Повторную попытку уничтожить БК мы вправе расценивать как отказ. Огорчены и приносим свои извинения. Желаем счастья. И всё же…» Слова пропали.
Лелька села за стол и задумалась.
Нет, на Куропаткина это было непохоже. «Огорчены и приносим извинения…» Да этот охальник лучше обреется наголо, чем напишет такие слова. Он в жизни ни перед кем не извинялся, в этом Лелька была уверена.
И потом, «сударыня»… Скорее уж «барышня» или «мадемуазель».
А то еще «Гортензия». Да, да, представьте себе: Гортензия. Именно так называет ее Куропаткин где и когда ему заблагорассудится, хоть на уроке, хоть в учительской.
Дошло до того, что учителя, якобы оговариваясь, тоже стали ее так называть. И Лелька терпела, а что ей оставалось делать?.. «Сударыня. Ваша доброта общеизвестна…» Но если не Куропаткин — кто же тогда?
И тут Лелька не на шутку перепугалась. Она почувствовала себя под пристальным вниманием неведомых сил — возможно, даже иностранного происхождения (а иначе откуда эта мелованная бумага, эти шпионские трюки с исчезающим текстом, этот явственный зарубежный акцент? «Убедительно просим быть вымыты…» Так не напишет даже Лемехов (на что уж он глух к языку), и этим силам известно не только о Лелькиной доброте, но и о ее пристрастии к земляничному мылу, да мало ли еще о чем. Сама-то Лелька как объект для них не находка, но через нее ОНИ могут получить доступ к секре