Я качаю головой.
— Ты не так все понимаешь. Ты не можешь выбрать смерть.
Но Лили улыбается, как будто мы вернулись в Инкубатор и готовимся ко сну.
— Ты должна поспать. У тебя был долгий день.
Я хочу продолжить спор, но еда в моем животе заставляет мои веки опуститься против моей воли. Я забираюсь обратно на диван и опускаю голову на провисшую подушку.
— Ты никому не скажешь, что я здесь, да?
Лили целует меня в висок, совсем как я поцеловала Аннабель, прежде чем покинула ее в последний раз. Ее потеря, которая все это время находилась на заднем плане, пока мы были в крематоре, канализации и на рынке, снова дает о себе знать, она ноет и причиняет боль. Она пронизывает мою грудь и подпирает легкие к горлу.
— Нет, — бормочет Лили. — Я не скажу. Я так рада видеть тебя снова.
За моими веками подступают слезы.
— Спокойной ночи, Лили, — хриплю я.
Она поднимает поднос и уходит, мягкий стук двери в полу говорит мне, что я одна.
Кажется, я продолжаю плакать, даже после того, как засыпаю.
Глава 8
БОЛЬШУЮ ЧАСТЬ СЛЕДУЮЩЕГО ДНЯ Я ПРОВОЖУ, СТАРАЯСЬ НЕ ходить взад-вперед по чердаку.
Трудно усидеть на месте. До меня доносятся приглушенные голоса, и в один момент я слышу нежные звуки скрипки.
Значит, эти люди позволяют Лили играть музыку. Это мило. Но независимо от того, какие они милые, и как хорошо относятся к моей подруге, они приговорили ее к смерти.
В какой-то момент под вечер голоса замолкают. В доме становится тихо. Я приподнимаюсь и выглядываю из окна-полумесяца. Я вижу пару, высокого мужчину в длинном плаще и женщину в белой шляпке, отходящих от дома 34 по Бейкер-стрит. На улице нет никого, кроме утомившегося молодого человека, выгуливающего шесть собак. Они скулят и лают, запутываясь в своих поводках. Я наблюдаю за ними, пока они не скрываются за углом.
Я иду обратно на диван и нащупываю аркан, дабы удостовериться, что он надежно спрятан волосах. Я вспоминаю о нашем вчерашнем разговоре. Что Люсьен подразумевает под ключом? И кто конкретно покажет мне ту самую силу, которой я должна обладать? Я тру глаза запястьями. Я устала от двусмысленности Люсьена, от того, что я лишь частично знаю о грядущем. Я доверяла ему. Теперь настало время ему доверять мне.
Звенит дверной звонок, и я подскакиваю. В ушах раздается сердцебиение. Кажется, я слышу, как открывается дверь, и голос Лили. Затем настает тишина. И она будто продолжается без конца.
Дверь моего чердака открывается, и я замираю, вцепившись в диванные подушки.
— 197? — Это не голос Лили. Это голос мужчины. Меня передергивает от упоминания моего номера.
Я подхожу к отверстию в полу и смотрю вниз. У человека, стоящего у подножия лестницы, седеющие волосы и очки в позолоченной оправе. Он с любопытством вглядывается в меня.
— Кто вы? — спрашиваю я.
— Меня послали за тобой, — говорит он.
В моей голове появляется голос Люсьена. Помни про ключ.
— Покажите мне ключ, — требую я, радуясь тому, что говорю я увереннее, чем чувствую себя, так как понятия не имею, чего ожидать.
Я чувствую себя еще менее уверенной, когда он распахивает свое твидовое пальто и расстегивает рубашку. Он широко раздвигает ворот. В том месте, где ключица сходится с плечом, находится татуировка маленького костяного ключа.
— Я работаю на Общество Черного Ключа, — говорит он.
— Что такое Черный Ключ?
— Он не что. Черный Ключ — наш лидер.
Естественно, Люсьен воспользовался бы кодовым именем.
— Пойдем со мной, 197, — говорит мужчина. — У нас мало времени.
Я спускаюсь вниз по лестнице, пока он застегивает пальто.
— Больше не называйте меня так, — говорю я, пока мы спускаемся по ступеням к входной двери. — У меня есть имя. Вайолет Ластинг. — Мне порядком надоело, что меня называют кем угодно, но не тем, кем я являюсь. — Как вас зовут?
Человек поджимает губы.
— Можешь звать меня Кобблером[2].
— Как долго вы — ой!
У подножия лестницы лежит тело Лили, сложенное пополам.
— Что вы наделали? — Я бегу к ней, откидываю ее голову назад и едва не плачу от облегчения, когда чувствую ее дыхание на своей щеке.
— Она в порядке, — говорит Кобблер. — Через несколько минут она проснется. Мы должны идти.
— Что вы сделали с ней? — требую ответа я. — Она помогала мне.
Кобблер пожимает плечами.
— Необходимая предосторожность.
Я встаю, моя кровь закипает.
— Сейчас не время расстраиваться из-за простой дозы снотворного, — говорит Кобблер. — Есть работа, которую нужно сделать. Он подбирает большой коричневый сверток у двери. — Неси это. Иди на два шага позади меня и опусти голову.
— Подожди. — Я так устала о того, что мне постоянно говорят, что делать, и я даже не знаю этого человека, и он, конечно, меня не знает. Поэтому я собираюсь сделать одну вещь, прежде чем я уйду с ним. Я наклоняюсь и сажаю тело Лили так, чтобы оно находилось в более удобном положении. Я беру ее за руку и сжимаю. — Спасибо, — говорю я ей. Затем я встаю, беру сверток и смотрю Кобблеру прямо в глаза. — Отлично. Идем.
Мы выходим за дверь, и я следую его инструкциям и остаюсь в нескольких шагах от него. Воздух холоднее, чем вчера, и я сжимаю зубы, чтобы они не стучали. Жаль, я не додумалась одолжить пальто у Лили.
Мы идем обратно через рынок Лэндинга; сегодня здесь спокойнее, чем вчера. Все еще разбросаны следы поисков Эша — сломанная корзина, растоптанная капуста. С фонарных столбов свешиваются наполовину оторванные объявления с лицом Эша и надписями «РАЗЫСКИВАЕТСЯ». Две маленькие девочки играют, пока их мать торгуется за цену картошки. Когда мы проходим мимо, я слышу, как одна из девочек говорит другой: «Я вчера была суррогатом! Дай мне теперь поиграть за королевскую семью».
В горле пересыхает. Дети Банка играют в подобные игры?
Я так отвлекаюсь, что почти теряю из виду Кобблера, когда он сворачивает на другую улицу. Я спешу его догнать.
Эта улица широкая и просторная, намного приятнее, чем улица, на которой живет Лили, поэтому я начинаю понимать, почему ее район называют Дешевыми Улочками. Хотя смешно думать, что в Банке может быть дешево. Между домами есть пространство, разделенное живыми изгородями или высокими кирпичными стенами, но не как те, что окружают дворцы в Жемчужине. Эти чистые, симпатичные и приветливые, не увенчаны злобными шипами. Многие из домов трех- и четырехэтажные, с широкими верандами и балконами, а некоторые даже с миниатюрными башенками, будто они пытаются походить на королевский дом.
И люди на этих улицах выглядят роскошнее — мужчины одеты в шляпы — котелки, длинные пальто и носят с собой трости с серебряными набалдашниками. Женщины носят яркие платья из бархата или шелка с меховыми накидками вокруг шеи и гладкие кожаные перчатки. Служанки, одетые в коричневое, плетутся за ними. Одна несет птичью клетку с ярко-зеленым попугаем внутри. Ее хозяйка видит Кобблера и останавливается.
— Я была на пути к твоему магазину, — говорит она. — Мне нужна новая пара туфель, которые подойдут к одеянию, которое я приобрела для Официального Приема.
— Конечно, миссис Фаерстоун, — говорит Кобблер. — Сейчас я занят доставкой. После я буду рад уделить вам внимание.
— Приходи прямо домой, — говорит миссис Фаерстоун. — Это спецзаказ. И не присылай своего ученика как в прошлый раз. Этот мальчишка ничего не умеет.
Плечи Кобблера напрягаются, но он кивает.
— Как пожелаете.
Женщина промчалась мимо нас, ее служанка торопится следом.
— Она милашка, — бормочу я.
Кобблер одаривает меня холодным взглядом.
— Она лучше, чем большинство.
— Поэтому вы работаете на… — Я вовремя останавливаю себя, прежде чем произнести имя Люсьена. — На него?
— Сейчас не время для вопросов, — говорит Кобблер. Я сжимаю коробку так сильно, что у меня костяшки белеют. Я устала это слышать.
Он уходит, и у меня не остается выбора, как только следовать за ним.
В конце концов, мы покидаем широкий бульвар с роскошными домами и сворачиваем на улицы поменьше. Мы проходим мимо театра с золотой афишей, гласящей: «ДОЛГИЙ ПУТЬ НАЗАД: НОВАЯ ПЬЕСА ФОРРЕСТА ВЕЙЛА. ОСТАЛОСЬ ВСЕГО ДВА ПРЕДСТАВЛЕНИЯ!», и ресторана с большими стеклянными окнами и покрытыми льняными скатертями столами.
Мы достигаем улицы, вымощенной грубым булыжником. Здания здесь большие и похожи на коробки, с металлическими навесами и грязными окнами с железными решетками на них. Под одним из навесов находится тележка, с которой двое мужчин стаскивают большие металлические плиты под надзором мясника в запятнанном белом фартуке. Он смотрит на бумаги у себя в руках.
— За фунт на четыре диаманта больше, чем в прошлом месяце, — говорит он сам себе. — Курфюрст совсем заигрался с этими новыми налогами?
Затем он осознает, что говорит вслух, и озабоченно оглядывается на мужчин, но они слишком заняты длинными ребрами, которые нужно загрузить на погрузочный док, чтобы заметить.
Кобблер останавливается перед небольшим складом с потрескавшейся зеленой краской и раздвижной железной дверью.
— Здесь я покину тебя, — говорит он, забирая у меня из рук сверток. — Я очень надеюсь, что Черный Ключ был прав насчет тебя.
— Почему вы это делаете? — вырывается у меня. — Почему вы помогаете мне, помогаете… ему?
Кобблер отводит взгляд.
— Они забрали моего сына, — говорит он. — Потому что он был большим и сильным. Он любил делать обувь, но они хотели, чтобы он был Ратником. Теперь он принадлежит им. — Наши глаза встречаются, и я вижу в них годы злобы, потери и отчаянной потребности в надежде. — Но их время истекло.
Никогда не задумывалась над тем, как Ратники становятся Ратниками. Я думала, что это добровольно? В этом городе хоть что-то добровольно?
— Мне жаль, — говорю я.
Он выглядит раздраженным.
— Не нужно жалеть. Мне не нужна твоя жалость. Мне нужен мой сын. — Он распахивает дверь. — За тобой кто-нибудь придет. Не доверяй им, пока не увидишь ключ.