— Ты сделал все возможное, — говорю я. — Ты сделал единственное, что мог.
— А если бы это была умирающая Хэзел? — спрашивает он. — Ты поверила бы мне, если бы я сказал, что ты сделала все возможное?
Мои внутренности скручиваются при мысли о том, что Хэзел умирает.
— Я не знаю, — вру я.
— Не волнуйся, Вайолет, — говорит он. — Я понимаю. Я не могу попрощаться с моей сестрой или встретиться с моим отцом, чтобы сказать ему, что он эгоистичный ублюдок. Ты считала, что до этого момента я уже свыкся бы с тем, что мне постоянно говорят, что делать.
— Я не говорю тебе, что делать, — говорю я. — Но даже если ты должен был добраться до своего дома, увидеть свою сестру… это самоубийство, Эш. Думаешь, Синдер хотела бы, чтобы ты тоже умер?
— Не надо, — говорит он яростно. — Не говори со мной о том, чего она хочет. Не сейчас, когда она так близко. — Он смотрит в окно поезда. — В последний раз, когда я был здесь, меня увозили в Банк. Я помню, что этот поезд был самым чистым, что я когда-либо видел. Он практически сверкал. Ничто в Смоге никогда не сверкает, кроме, может быть, угольной пыли зимой.
Лицо Эша искривляется, и на мгновение я думаю, что он заплачет. Но тут вернулся Тиф.
— Хорошо… — Он останавливается, когда видит лицо Эша. — Все… в порядке?
— Его сестра живет здесь, — говорит Рейвен. — Она умирает.
— О, — говорит Тиф с сочувствующим взглядом. — «Черные легкие»?
Эш кивает.
— В прошлом году мой лучший друг умер от «черных легких». Он еще даже не работал на фабриках. Заработал от вдыхания здешнего воздуха. И королевская власть не собирается выдавать лекарства для ребенка-сироты. Это несправедливо, понимаете? Они держат нас на привязи, как животных. Ты родился на улице Смога — здесь ты и останешься, без вопросов.
— Не всегда, — говорит Эш.
— Они спрашивали тебя, хотел ли ты быть компаньоном? — спрашивает Тиф.
Рот Эша дергается.
— Нет.
— Да. Они просто забирают и все.
— Что они у тебя забрали?
Тиф пожимает плечами.
— Моих родителей.
— Мне жаль, — говорит Эш.
— Я их не помню. В любом случае, мы должны идти. Нанесите это на лицо, — говорит Тиф, протягивая руки, в которых он держит горсть черной сажи.
Сажа мягкая, как пудра, но, когда я втираю ее в щеки, мой нос морщится, реагируя на запах — как креозот и асфальт, смешанные вместе, резкий и острый.
— У вас двоих есть шляпы? — спрашивает он меня и Рейвен. Мы обе достаем шерстяные шапки, взятые из комнаты Эша у мадам Кюрьо. — Хорошо. Спрячьте свои волосы.
— Кстати, как Черный Ключ нашел тебя? — спрашиваю я, пока засовываю свой пучок с арканом под шапку.
— Я лучший карманник в этом квартале Смога, — говорит Тиф с гордостью. — Я украл то, что он хотел. Он был очень впечатлен.
— Ты с ним встречался? — спрашиваю я. Это кажется ужасно рискованным для Люсьена — показать себя стольким людям.
— О, нет, — отвечает Тиф. — Никто не встречался с Черным Ключом. Он всегда общается посредством писем, кодов или других людей. Симстресс[5] завербовала меня. Иногда она дает мне еду. В детском доме ее никогда не бывает достаточно. — Он смотрит на нас сверху вниз. — Хорошо, пойдем.
— Мне он нравится, — тихо говорит мне Рейвен, когда мы выходим из поезда.
— Держите головы вниз и ссутультесь, — говорит Эш. — Мы должны смешаться с толпой.
Я стараюсь смотреть на изношенные деревянные доски подо мной. Затем на ступени, одна, две, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь… Воздух такой плотный, будто его можно жевать. К тому же он немного едкий, пронизанный тем же ароматом и запахом, что и сажа на наших лицах и одежде. Я понимаю, что Тиф имел в виду — «черные легкие» можно заработать, просто вдыхая воздух. Мы достигаем мостовой, и я не могу удержаться и смотрю вверх, потому что вокруг нас кишат тела — ободранные ботинки, поношенные штаны и осунувшиеся лица. На некоторых лицах — черный блеск, как у нас, усталый взгляд; другие — чище, свежее, их рабочий день только начинается. Это заставляет меня думать о моем отце, о поздних ночах, когда он работал в Смоге, уходя из дома рано утром.
Я помню этот округ с моей поездки на Аукцион — трубы, извергающие дым разных оттенков серо-зеленого, бурого, темно-пурпурного; тусклый свет; улицы, набитые людьми. Но это было мимолетно, лишь малая часть огромного путешествия. Быть здесь внизу, среди людей, а не в вагоне поезда на возвышенности, совсем по-другому. Я чувствую запах мазута, слышу ропот голосов. Люди постоянно в меня врезаются, и трудно держаться рядом с Эшем и Рейвен, как и держать Тифа на виду. Он особенно ловко перемещается в толпе, виляя среди людей так легко, что иногда я совсем теряю его.
Улица, на которой мы находимся, вымощена огромным булыжником, по центру — рельсы. Здесь расположено множество фабрик, высоких зданий с решетками на окнах и трубами, устремленными в пасмурное небо. Кажется, что мы движемся вместе с общим потоком — то там, то здесь от общего движения отделяются работники и направляются внутрь одной из железных громадин, зачастую много толкаясь и пихаясь.
Раздается громкий лязг, и половина толпы останавливается, включая Эша и Тифа. Я врезаюсь в Эша, когда Рейвен врезается в меня. Виднеется деревянный указатель с нарисованным красным номером 27. И под этим знаком висит постер с лицом Эша.
РАЗЫСКИВАЕТСЯ. БЕГЛЕЦ.
Я нервно оглядываюсь по сторонам, но никто не смотрит на нас. Мы все равно в саже.
Лязг. Лязг. Лязг.
На нас движется троллейбус.
— Деревообработка и металлоконструкции Восточного квартала! — кричит проводник.
Троллейбус кажется самой чистой вещью в Смоге. Он окрашен в жизнерадостный красный цвет, который резко контрастирует с его пассажирами. Кондуктор одет в элегантную униформу и черную фуражку. На передней части троллейбуса имеется жирная надпись, гласящая «ТРОЛЛЕЙБУС № 27». И под ней изящным шрифтом — «СПЕЦИАЛЬНАЯ СЛУЖБА ДЛЯ РАБОТНИКОВ СМОГА».
Тиф прокладывает путь, пока Рейвен, Эш и я забираемся на борт, держась за перекладины, свисающие с потолка. Тележка полностью забита, все сиденья заняты, тела давят на нас отовсюду. Я сомневаюсь, что мне нужно было держаться за эти перекладины, чтобы устоять. Одна женщина без остановки кашляет в свой платок — я вижу пятна красного на белой ткани там, где просочилась кровь. Никто не смотрит на нас больше одного раза. Да и вообще никто на нас не смотрит. В этой машине ощущается подавляющая атмосфера отчаяния. Я могу чуять ее, густую и горькую.
Эш вырос здесь? Такое будущее намного хуже, чем жизнь компаньона? Затем я думаю о Болоте, об отвратительном зловонии, когда идет дождь, изможденные дети, грязь на улицах. Если бы Эш это увидел, возможно, он подумал бы, что мне было лучше во дворце Герцогини. Но стоит учитывать не только внешнюю сторону каждого округа. Все они имеют скрытые сердца.
За исключением, может быть, Жемчужины.
Троллейбус с лязгом катится по булыжным улицам, пока фабрики не принимают совсем другой вид. Вдоль дороги выстроились приземистые, кирпичные здания с короткими дымоходами, извергающими густой черный дым. Я едва могу прочитать вывеску на одном из ближайших к нам зданий: «МЕТАЛЛУРГИЧЕСКИЙ ЗАВОД ПЭДМОРА». А внизу небольшая надпись: «ФИЛИАЛ ДОМА ПЛАМЕНИ».
— Пэдмор, Рэнкворт, Джеттинг! — объявляет проводник, пока троллейбус замедляет ход. Рабочие начинают проталкивать себе ход, чтобы сойти с троллейбуса, пока еще больше людей ждет снаружи.
Десять минут спустя мы снова останавливаемся. Здесь воздух немного чище, здания сделаны из светло-серого камня, выше, чем металлургические заводы, и в воздухе меньше клубов дыма, или цвет дыма светлее. Вывеска на одном из входов гласит: «ДЕРЕВООБРАБОКА ДЖОЙНДЕРА. КОМПАНИЯ ДОМА КАМНЯ».
— Это мы, — бормочет Тиф, когда проводник выкрикивает: — Джойндер, Плейн, Шелдинг!
Он спрыгивает с троллейбуса и следует за группой, направляющейся к Джойндеру, пока мы проталкиваемся через других рабочих. Однако вместо того, чтобы войти в фабрику, Тиф сворачивает в сторону узкого переулка, который выходит на широкую оживленную магистраль. Пара Ратников прогуливается на противоположной стороне, издеваясь время от времени над некоторыми рабочими. Эш поправляет ворот своего пальто, чтобы лучше спрятать лицо.
— Нам нужно вернуться обратно, — говорит он. — Пройдем переулками между фабриками. Они приведут нас прямо к главному терминалу.
Тиф хмыкает. — Ты давно здесь не жил. Эти переулки теперь заколочены. Мы должны пойти по Бульвару Камня к Серым улицам.
Рейвен напрягается рядом со мной. Эш открывает рот, чтобы возразить, но Тиф прерывает его.
— Это мой квартал, — говорит он уверенно. — Я знаю каждый дюйм. Ты должен доверять мне.
Эш закрывает рот и кивает.
Бульвар Камня заставляет мое сердце подкатить к горлу. Повсюду постеры «Разыскивается». На каждой уличной вывеске, каждой двери и фонаре. Улица переполнена электрическими повозками, запряженными лошадьми повозками и тележками. Деревья высажены на разных интервалах, что придает улице чистое, более богатое чувство, нежели другие части Смога, которые я видела. Здания находятся на расстоянии друг от друга — мы проходим мимо отделения Королевского Банка, две статуи львов охраняют вход, и почту с примерно двадцатью тонкими ступенями, ведущими к огромным медным двойным дверям. Большую часть улицы занимает судейская контора, ее колонный фасад завешен огромным флагом с гербом Курфюрста — пламя, увенчанное короной, с двумя скрещенными копьями. Лицо Эша на каждом окне. Электрическая повозка припаркована рядом. На дверях нарисован синий круг с двумя серебряными трезубцами.
Герб Дома Озера.
Паника захватывает меня настолько, что трудно дышать.
— Эш, — вздыхаю я, кивая на карету. — Это она.
— Вероятно, это карета самого Дома, — говорит Эш. — У каждого королевского дома такие есть, они предназначены для их рабочих и фабричных инспекторов. Она бы никогда сюда не приехала.