Я увидел, как до него дошло.
— Я вас помню, — пропищал он пронзительнее обычного.
Морда у него была ошалелая. Помнил он тот единственный раз, когда имел с Госпожой нечто вроде личной встречи. Много лет назад, пытаясь связаться с Душеловом, он застал Взятую в Башне, в присутствии Госпожи…
Она улыбнулась своей очаровательнейшей улыбкой. Той, от которой статуи плавятся.
Гоблин отвернулся, прикрыв глаза ладонью. Потом глянул на меня совершенно жуткими глазами. Я не выдержал, рассмеялся.
— Ты всегда обвинял меня…
— Но я же не просил тебя это делать, Костоправ! — Голос Гоблина взвился ввысь, к полной неслышимости. Колдун хлопнулся на задницу.
Молния не размазала его по небу. Через несколько минут он поднял глаза, заявил: «Ильмо усрется!» — и идиотски хихикнул.
Ильмо наиболее рьяно напоминал мне о моих романтических бреднях в отношении Госпожи.
Потом, когда юмор поулетучился, Одноглазый прошел через все стадии и подтвердились худшие страхи Молчуна, я задумался о своих товарищах.
В общем-то они двинулись на запад по Душечкиному приказу. Им и словом не обмолвились о союзе с нашим бывшим врагом.
Дурачье. Или сглупила Душечка? Что случится, когда Властелин будет повержен и мы вновь сможем вцепиться друг другу в глотки?..
Осади, Костоправ. Душечка училась играть в карты у Ворона. А Ворон мог любого раздеть.
К закату мы пролетали над Облачным лесом. Интересно, что о нас подумали в Лордах? Мы пролетели над самым городом. Зеваки так и высыпали на улицы.
Розы миновали ночью. И другие города, знакомые по молодым годам, проведенным нами на севере. Разговоров было немного. Мы с Госпожой держались вместе; по мере того как наш необычайный флот близился к месту назначения, напряжение наше росло, а искомые ключи так и не находились.
— Долго еще осталось? — Я потерял счет времени.
— Сорок два дня, — ответила она.
— Мы так долго проторчали в пустыне?
— Когда веселишься, время так и летит.
Я вскинулся. Шутка? Да еще такая затрепанная? От нее?
Ненавижу, когда враги становятся людьми. Не положено им этого.
Госпожа вела себя со мной как человек уже два месяца. Как я мог ее ненавидеть?
До Форсберга погода оставалась почти пристойной. Потом началась тухлая гнусь.
Зима вступила в свои права. Освежающие ледяные ветры, заряженные картечью снежной крупы. Превосходный наждак для моего нежного личика. Под этой бомбардировкой передохли даже вши на спинах летучих китов. Все мы ругались, и ворчали, и проклинали все на свете, и жались друг к другу в поисках тепла, которого не осмеливались получить от давнего союзника человека — огня. Только Следопыту все было нипочем.
— Его хоть что-нибудь беспокоит? — спросил я.
— Одиночество, — ответила Госпожа самым странным тоном, какой я когда-либо слышал из ее уст. — Если хочешь безболезненно прикончить Следопыта, запри его в одиночке, а сам уйди.
Меня пробрал до костей мороз, который ничего общего не имел с погодой. Кто из моих знакомых был в одиночестве чудовищно долго? Кто, возможно — только лишь возможно, — начал сомневаться: а стоит ли абсолютная власть такой цены?
Я без всякого сомнения знал — она наслаждалась каждой секундой нашего спектакля на равнине. Даже в минуты опасности. Я знал, что, достань у меня наглости, я мог бы стать ей не только мнимым любовником. По мере того как приближался срок вновь становиться Госпожой, в ней росло тихое отчаяние.
Я мог бы приписать это чувство ее напряжению — ей предстояли тяжелые времена, и она знала нашего врага. Но дело было не только в напряжении. По-моему, я ей по-человечески нравился.
— У меня есть к тебе просьба, — тихо произнес я, когда мы жались друг к другу, стараясь не думать о том, какая женщина прижимается ко мне.
— Что?
— Анналы. Это все, что осталось от Черного Отряда. Много веков назад, когда создавались Свободные Отряды Хатовара, была дана клятва. Если хоть кто-то из нас переживет гибель Отряда, он должен их вернуть.
Не знаю, поняла ли она. Но она ответила:
— Они твои.
Я хотел объяснить, но не мог. Зачем возвращать их? Я не знаю толком, куда их возвращать. Четыре столетия Отряд дрейфовал на север, то набирая, то теряя силы, меняя бойцов. Я не знаю даже, существует ли еще Хатовар и что это такое — город, страна, человек или бог? Анналы начальных лет или сгинули в боях, или вернулись домой. Первое столетие известно мне только по выдержкам и обрывкам летописей… Неважно. Частью обязанностей анналиста всегда было возвратить Анналы в Хатовар, если Отряд прекратит существование.
Погода становилась все хуже. Над Веслом она казалась уже активно враждебной. Может, так и было. Тварь в земле знала о нашем походе.
Севернее Весла Взятые разом, как камни, рухнули к земле.
— Что за черт?
— Пес Жабодав, — ответила Госпожа. — Мы его нагнали. Он еще не добрался до своего хозяина.
— Им под силу остановить его?
— Да.
Я перегнулся через «борт» кита. Не знаю, что я там ожидал увидеть — мы летели в снежной туче.
Внизу несколько раз вспыхнуло. Потом вернулись Взятые. Госпожа поморщилась.
— В чем дело? — спросил я.
— Хитрая тварь. Он забежал в безмагию там, где она касается земли. Слишком плохая видимость, чтобы его можно было там достать.
— Это так важно?
— Нет. — Но прозвучало это неуверенно.
Погода все ухудшалась, но китам она была нипочем. Достигнув Курганья, мы с товарищами отправились в казармы Стражи, а Душечка остановилась в «Синелохе». Граница безмагии проходила как раз по стенам казарм.
Приветствовал нас полковник Сироп лично. Добрый старина Сироп! Я-то думал, мы его прихлопнули, но он только прихрамывал. Не могу сказать, что он был очень общителен — обстановка не способствовала.
А нашим ординарцем был назначен мой старый знакомец Кожух.
Глава 49Невидимый лабиринт
При нашем появлении Кожух чуть не запаниковал. Не успокоили его и мои манеры доброго дядюшки. Лицезрение Госпожи во всей ее силе едва не довело беднягу до истерики, да и вид Следопыта не способствовал укреплению нервов.
Утихомирил его, как ни странно, Одноглазый, переведя разговор на Ворона и его нынешнее состояние. Это решило дело.
А у меня появился собственный повод трястись от ужаса. Через пару часов после высадки — я еще вещи не успел разобрать — Госпожа привела Шепот и Хромого, чтобы те перепроверили наши переводы.
Предполагалось, что Шепот будет проверять, все ли бумаги на месте, а Хромой — вспоминать старые деньки на случай, если мы пропустили какую-либо связь. В первые века Владычества он явно вел бурную общественную жизнь.
Потрясающе. Я и не подумал бы, что этот ошметок ненависти и уродства мог быть чем-то еще, кроме воплощения гнусности.
Гоблин присматривал за этой парочкой, пока я выходил навестить Ворона. Все остальные у него уже побывали.
Там была и она. Прислонившись к стене, она грызла ноготь и совсем не походила на ту великолепную суку, что столько лет терзала мир. Я уже говорил — ненавижу, когда враги выглядят людьми. А она была человеком. Перепуганным до смерти.
— Как он? — спросил я и, когда увидел, в каком она состоянии: — Что случилось?
— С ним все по-прежнему. О нем хорошо заботятся. Ничего такого, с чем не справится парочка чудес.
Я осмелился вопросительно поднять бровь.
— Все пути к бегству отрезаны. Я словно ухожу в подземелье — все меньше для меня открытых путей, и каждый — хуже предыдущего.
Я присел на стул, откуда обычно наблюдал за Вороном Кожух, принялся изображать лекаря. Бессмысленно — не лучше мне убедиться в этом самому?
— Наверное, очень одиноко — быть королевой мира, — пробормотал я про себя.
Тихий вздох.
— Ты слишком осмелел.
— Да ну?
— Извини. Думаю вслух. Нездоровая привычка, вызывает синяки и массивные кровотечения. Выглядит вполне здоровым. Думаешь, Хромой или Шепот нам помогут?
— Нет. Но испробовать следует все способы.
— Как насчет Боманца?
— Какого Боманца?
Я поднял глаза. Она действительно удивилась.
— Колдуна, который тебя освободил.
— Ах этот. А что насчет него? Чем может нам помочь мертвец? От своего некромана я избавилась… Или ты знаешь что-то, чего не знаю я?
Как же. Побывав перед ее Оком. Но все же…
С полминуты я спорил, не желая раскрывать крошечное свое преимущество, потом сдался.
— Гоблин и Одноглазый говорили, что Боманц здоровехонек. Он пойман Курганьем. Как Ворон, только вместе с телом.
— Как это возможно?
Неужели она не узнала об этом во время допроса? Наверное, не задавая нужных вопросов, не получишь и нужных ответов.
Я постарался припомнить все, что мы с Госпожой делали вместе. Отчеты Ворона я ей пересказывал, но самих писем она не читала. В общем-то… Оригиналы, с которых Ворон и писал свой рассказ, лежали в моей комнате. Гоблин с Одноглазым волокли их на равнину только ради того, чтобы теперь бумаги вернулись на место. Никто даже не заглядывал туда, потому что они лишь повторяли уже рассказанную историю…
— Посиди здесь, — произнес я, вставая. — Сейчас вернусь.
Когда я ворвался в комнату, Гоблин одарил меня недобрым взглядом.
— Я на секундочку, — пробормотал я. — Кое-что наклевывается.
Я порылся в ящике, где лежали раньше документы Ворона — теперь там валялась только рукопись самого Боманца, — и вылетел из комнаты. Взятые меня не заметили.
Пьянящее чувство — когда Взятые тебя не замечают. Плохо лишь, что причиной тому одно — они борются за жизнь. Как и мы.
— Вот… Вот оригинал рукописи. Я просмотрел ее только один раз, бегло, сверяя перевод Ворона. Довольно точно, хотя он слишком драматизировал, а беседы просто придумал. Но факты, характеры — это все от Боманца.
Госпожа читала с немыслимой быстротой.
— Принеси вариант Ворона.
Туда и обратно; Гоблин скривился и проворчал мне вслед: «Это у тебя называется секундочка, Костоправ?»