– Позвольте, я отвлеку вас от разговора, – вступила я. – Чунь-эр, сейчас же стряхни с себя весь снег, иначе он растает прямо на тебе, ты промокнешь и заболеешь. Потом не плачь, когда придется пить горькое лекарство.
Цзиньси помогла гостье снять ярко-красный, отороченный мехом парчовый плащ. В этот момент и я заметила, что малышка знатно подросла и выглядит уже не как ребенок, а как зрелая девушка. На Чунь была надета багровая теплая куртка, подчеркивающая ее стройную фигуру. А на виднеющейся из-под нее юбке красовались цветы бао-сян [77], вышитые разноцветными нитями: золотыми, ярко-зелеными, насыщенно-синими. Чунь-эр в этом наряде была олицетворением безграничного счастья. Темный цвет куртки подчеркивал светлую кожу ее округлого личика и делал ее еще прелестнее.
Чунь совершенно не боялась императора. Она все время улыбалась и шутила, а Сюаньлин наблюдал за ней. Ему нравились ее очаровательная наивность и непосредственность. И хотя она не пользовалась благосклонностью императора, она не была при этом наложницей, чье имя он позабыл.
Когда Чунь смеялась, серьги с самоцветами в ее ушах сверкали, как две капельки воды.
– Сестрица, у тебя ведь была ваза с зимним пейзажем. Мне кажется, она лучше всего подойдет для цветов сливы, что цветут зимой.
Когда ей подали эту вазу, она, посмеиваясь, начала неторопливо вставлять сливовые ветки в узкое горлышко.
На ветвях, что сорвала Чунь, большинство бутонов еще не раскрылись и напоминали красный жемчуг, но некоторые уже успели раскрыть по несколько лепестков. Сами ветви были крепкими и упругими, словно кисти для письма. Цветы радовали не только глаза, но и нос, так как источали приятный сладковатый аромат. Сливовые ветви в вазе выглядели чудесно! Какое-то время мы втроем молча любовались подарком Чунь-эр, а потом она уселась за маленький столик у жаровни и принялась за любимые лакомства, которые принесли служанки, прекрасно осведомленные о вкусах моей подруги. У меня давно сложилось впечатление, что для нее самое большое счастье – это уплетать за обе щеки любимые сладости.
Так как мы с Сюаньлином уже перекусили, мы вновь заняли места за письменным столом. Он переписывал очередной стих, а я стояла рядом, растирала чернила и смачивала в них кисть. Он сменил теплый халат на атласный. На переливающейся синей ткани золотыми нитями был вышит свернувшийся дракон. Из-за темного цвета халата лицо Сюаньлина напоминало сияющую драгоценность. Сейчас он был похож на сына богатой и знатной семьи. Его истинный статус государя Всей Поднебесной выдавал лишь ярко-желтый пояс с подвеской из белого нефрита. Я тоже была одета по-простому. На мне была курточка из розовой ткани с жемчужным отливом и с вышитым растительным орнаментом. Волосы я убрала в простой боковой пучок и украсила их лишь одной золотой шпилькой. Больше на мне украшений не было.
Я стояла около Сюаньлина и следила за тем, чтобы кисточка не высыхала. Я забирала ее из рук императора и обмакивала в чернила до тех пор, пока кончик кисточки не становился пухлым и округлым, а затем отдавала обратно. Сюаньлин в очередной раз забрал у меня кисточку и продолжил писать, но после трех иероглифов он приподнял голову и заметил, что на мою руку попала капелька чернил. Недолго думая он вынул белоснежный шелковый платок и начал стирать темное пятно. Все было так естественно, будто для нас это было привычным делом.
Я опустила глаза и слегка улыбнулась, наслаждаясь трогательным моментом.
Чунь завороженно следила за нами. Она даже забыла про ложку со сладким творогом, которую так и не донесла до рта. Спустя пару мгновений она с громким стуком опустила ложку в миску и захлопала в ладоши.
– Я все никак не могла понять, почему мне кажется знакомым то, как Ваше Величество обращается со старшей сестрицей, но теперь я поняла, что вы очень похожи на мою сестру и ее мужа. Она точно так же растирает для него тушь, а он что-нибудь пишет. Они полдня могут провести молча! Когда я смотрела на них, мне сразу становилось скучно…
Ох уж ее язык без костей! Как же мне стало неловко, когда она посмела ляпнуть такое при императоре. Пока она не сказала что-то еще, выходящее за рамки приличий, я поспешила ее перебить:
– Мы с Его Величеством совсем про тебя забыли, вот тебе и стало скучно. Подожди немного. Я закончу растирать тушь и поболтаю с тобой.
Чунь покачала головой, и я поняла, что она не согласна с моим предложением, поэтому я схватилась за чайник и налила ей чаю. Я должна была заставить ее замолчать.
– Ты съела много сладостей, их обязательно надо запить.
Наблюдавший за нами Сюаньлин отложил кисть и сказал:
– Хуаньхуань, что ты делаешь? Пусть Чунь-эр договорит, – император повернулся к младшей наложнице и улыбнулся. – Продолжай. Что ты хотела сказать?
Не сдержавшись, я топнула ногой и отвернулась. Мне было стыдно за то, что Сюаньлин сделал мне замечание на глазах Чунь-эр.
Она же наоборот воодушевилась, так как сам император заступился за нее.
– Хотя моя сестра и ее муж не разговорчивые, они все равно очень близки и никогда не ссорятся. Моя матушка говорит, что это потому… – Чунь нахмурилась и даже немного покраснела, пытаясь вспомнить, что же именно говорила ее мать, а когда нужные слова наконец всплыли в ее памяти, она радостно воскликнула: – Матушка говорила, что это потому, что они счастливы в спальне!
На меня накатила новая волна стыда. Я резко обернулась и затараторила:
– Чунь-эр еще совсем ребенок. Стоит ей услышать какие-нибудь глупости, она тут же их повторяет. – Я посмотрела на Сюаньлина и сердито сказала: – Ваше Величество, если вы будете ей потакать, то она совсем перестанет следить за своими словами.
Чунь обиженно надула губки и сказала:
– Разве это глупости? Я просто повторила то, что сказала моя матушка. Ваше Величество, вы тоже думаете, что это глупости?
Сюаньлина рассмешили обиженное лицо Чунь и ее наивный вопрос. Он так расхохотался, что чуть не ударился лбом о стол.
– Нет, конечно же, нет! Разве это глупости? Это замечательные слова, – сказав это, он потянул меня за руку, заставляя подойти поближе. – У нас с цзеюй все точно так же.
У Сюаньлина были очень теплые ладони, и когда он сжал мою руку, его тепло словно бы проникло сквозь кожу и согрело душу. Я благодарно улыбнулась, наслаждаясь редким моментом душевного спокойствия и тихого семейного счастья.
Глава 11Дождливая ночь у горы Башань
По прошествии трех дней наложница Фан Чуньи удостоилась благосклонности императора. И вот в двенадцатый месяц тринадцатого года правления императора Сюаньлина чанцзай Фан повысили до ранга лянъюань, а мэйжэнь Ши наградили званием «Кан», что означало «спокойная», и рангом гуйжэнь [78]. Как говорится, когда поднимается вода, поднимается и корабль, так и мое влияние при дворе росло, когда мои близкие подруги возвышались над другими наложницами. Я продвигалась шаг за шагом к своей цели: стать такой же влиятельной и могущественной, как фэй Хуа.
Чуть больше года назад мы втроем – я, Чунь-эр и наложница Ши – жили все вместе во дворце Танли, но, когда я притворилась больной, желая избежать внимания императора, императрица велела Чунь и Ши покинуть дворец, чтобы они не мешали мне выздоравливать. И хотя я давно уже поправилась, Сюаньлин и не думал возвращать их в Танли. Уже становилось неприличным, что я так долго одна занимаю далеко не маленький дворец. Когда стало известно о повышении наложницы Фан и наложницы Ши, я подумала, что можно попросить поселить Чунь в западном флигеле моего дворца. Тогда бы мы смогли заботиться друг о друге. Что же касается наложницы Ши, то она никогда не вызывала у меня особой симпатии. К тому же после того как спустя три года забвения император вспомнил о ее существовании, она возгордилась и стала чаще приходить в гости, чтобы в очередной раз выплеснуть на меня ведро льстивых фраз. Видимо, считая, что благодаря моему расположению она сможет добиться чего-то большего. Но меня это сильно раздражало.
Поэтому я навестила императрицу и попросила позволить Чунь снова жить вместе со мной. Когда о переезде наложницы Фан узнали другие жительницы гарема, со всех сторон стали слышаться завистливые вздохи. Все они знали, что император часто приходит в Танли и порой остается на ночь, а это значило, что у Чунь-эр больше возможностей увидеться с государем, чем у них.
Сюаньлину нравилось в Чунь то, что она оставалась по-детски наивной и очаровательной. Он нечасто баловал ее подарками или своими визитами, но при этом у нее была своя исключительная привилегия: ей многое прощалось и от нее не требовали строгого соблюдения дворцовых правил. Императрица и шуи Фэн тоже по-доброму относились к Чуньи, поэтому были рады, когда ее повысили. Для Сюаньлина же главным было то, чтобы Чунь оставалась самой собой, но при этом не переступала рамки приличий. В сложившейся ситуации был только один минус: император перестал уделять внимание Линжун.
Но ее это нисколько не огорчало. Дружба между нами тремя крепла со временем, и мы жалели только о том, что с нами нет Мэйчжуан, которую все еще держали под стражей.
Моя мирная жизнь продолжалась вплоть до конца тринадцатого года эпохи Цяньюань, когда в канун Нового года я вновь увидела принца Сюаньцина. В тот день весь двор собрался на банкете во дворце Хэ.
Ровно год назад, в такую же праздничную ночь, я впервые встретилась с Сюаньлином. Это было в саду Имэй, и мне тогда пришлось бежать от него по покрытой снегом и льдом дороге. Я все время поскальзывалась, но воспоминания о той ночи вызывали у меня только теплые чувства. Мои губы, на которых еще не высохло вино, сами собой растянулись в улыбке.
Принц Сюаньцин путешествовал по Шу несколько месяцев. В это время мы с Сюаньлином стали ближе и еще больше полюбили друг друга. Я опасалась, что его недовольство Мэйчжуан скажется на наших отношениях, но ничего подобного не произошло. Он относился ко мне с особой теплотой и трепетом.