чку листок и отдала его Хэну. – Если с тобой приключится беда, сразу же высылай голубя с этой запиской. Тогда тебе обязательно помогут.
– Хорошо, – ответил брат.
Несмотря на то что мы были родными братом и сестрой, дворцовые правила не позволяли нам долго оставаться наедине. Я проводила Хэна до ворот, до последнего сдерживая слезы, которые просились наружу из покрасневших глаз.
– Может, через три месяца мы сможем увидеться вновь, – ласково прошептал брат на прощанье. Он посмотрел на стоящих неподалеку служанок и евнухов и тихонько добавил: – У нас слишком много зрителей, поэтому веди себя достойно.
Я изо всех сил закивала, с трудом сдерживая эмоции.
– Я теперь не часто могу видеться с родителями и чем-то их радовать. Пожалуйста, передай им от меня пожелания здоровья, а Юйяо и Юйжао скажи, чтобы были послушными девочками. – У меня сжало горло, и я больше не могла вымолвить ни слова. В конце концов я отвернулась, понимая, что не выдержу и расплачусь, если увижу спину уезжающего брата.
Вернувшись во дворец, я увидела во внутреннем дворе две большие вазы с нарциссами.
– Эти цветы принесла госпожа Линжун? – спросила я у служанок.
– Да, – почтительно ответила Цзинцин.
Я сомневалась, стоит ли об этом спрашивать, но все же решила уточнить:
– А долго ли госпожа Линжун стояла снаружи, прежде чем войти?
– Не очень. Вы почти что сразу спросили, кто на улице.
Ответ служанки меня успокоил, но я все равно сердито спросила:
– Что-то вы совсем распустились! Почему сразу не сообщили о ее приходе?
– Госпожа Линжун сказала, что не хочет мешать вашей встрече с молодым господином, – обиженно ответила Цзинцин. – Она не разрешила нам доложить о ее приходе. – Заметив, что я все еще хмурюсь, служанка замолчала и перестала оправдываться.
В последующие дни я внимательно следила за Линжун, но она вела себя как обычно. С радостью составляла компанию Сюаньлину, приходила ко мне в гости, чтобы поболтать. Я даже начала считать, что мои подозрения и сомнения были излишни.
Жизнь текла своим чередом. После того как Хэн отправился в пограничный лагерь, наша семья отправила сватов в резиденцию Сюэ, и вскоре была назначена дата свадьбы.
Глава 13Жемчуг в раковине [96]
Во втором лунном месяце дни постепенно становились длиннее. Если у меня не было никаких важных дел, я приходила во дворец вдовствующей императрицы и переписывала для нее буддийские каноны. Холода еще не отступили, и ветви деревьев сгибались под толстым слоем снега. Временами за окном слышался хруст очередной ветки, не выдержавшей его тяжести. Холодный свет, отражающийся от снега, проникал сквозь заклеенные бумагой окна и приобретал голубоватый оттенок, так похожий на цвет тонкой полупрозрачной глазури, которой покрывали цзюньчжоуский фарфор высшего качества [97]. А еще этот свет напоминал серебристое сияние луны в ночь с пятнадцатого на шестнадцатый день месяца. Благодаря ему в залах дворца было светлее, чем снаружи.
Тайхоу относилась ко мне хорошо. Видимо, из-за того, что я была любимицей Сюаньлина. Вот только она очень мало разговаривала и большую часть времени мы проводили в молчании. Когда я была рядом с ней, я не осмеливалась лишний раз заговорить.
Время проносилось в абсолютной тишине.
Чаще всего во время наших встреч императрица-мать стояла на коленях во внутреннем зале и читала нараспев буддийские каноны, а я сидела неподалеку и иероглиф за иероглифом переписывала бессмысленные, как мне казалось, санскритские письмена. Сегодня в курительнице бошань жгли сандаловое дерево. Блеклый дымок размеренно, слегка извиваясь в воздухе, поднимался вверх. Судя по отрешенному лицу тайхоу, мыслями она находилась где-то очень далеко. Между ее бровями возникла морщинка, напоминающая по форме гору Бошань.
Я решилась нарушить тишину и спросила:
– Вам нравится запах сандала?
– Буддисты часто используют сандал, и дело тут не в том, нравится он им или нет, – тайхоу слегка приподняла глаза и посмотрела на меня. – Наложницы редко выбирают благовония с сандалом. Как ты поняла, что это именно он?
– Я пользуюсь сандалом в моменты, когда мне надо успокоить разум. Он помогает лучше, чем успокоительная смола [98].
– Умница, – императрица-мать улыбнулась. – Жизнь человека не обходится без неприятных моментов. Хорошо, что ты знаешь, как можно отвлечься от плохих мыслей.
Буддийские каноны изначально были написаны мелкими иероглифами, поэтому тайхоу, у которой было слабое зрение, чтение давалось очень тяжело. Я же писала большими иероглифами с прямыми черточками, и ей это понравилось.
Вот только из-за чрезмерно рассудительной натуры, даже если тайхоу что-то по-настоящему нравилось, она редко это показывала. Временами она просматривала то, что я уже написала, и говорила с улыбкой:
– У тебя очень изящный почерк, вот только ему не хватает величия. Но ты все равно пишешь очень достойно. Все недостатки только из-за твоего юного возраста.
Для нее эта пара фраз мало что значила, но вот меня она заставила покраснеть от смущения. До недавнего времени я гордилась своим почерком. Однажды мы вместе с Сюаньлином переписывали «Сорочий мост» Цинь Гуаня [99], и я до сих пор помнила то приятное щекочущее ощущение, когда он шепотом хвалил меня и его дыхание касалось моего уха: «Этот иероглиф у Хуаньхуань похож на танцовщицу, что составляет букеты и держит в руках гибискус; а этот похож на красавицу, вышедшую на сцену, или на тень небожительницы-феи; а вот этот подобен красному лотосу на искрящейся водной глади или краскам заката, отражающимся в бирюзовой воде» [100].
Я отвела взгляд и смущенно рассмеялась:
– Вы меня перехвалили. Мне далеко до императрицы, которая умеет писать и правой, и левой рукой. Вашей Хуаньхуань стыдно за себя.
При упоминании императрицы Сюаньлин сразу стал серьезнее.
– У Ее Величества красивый почерк, с этим не поспорить, – сказал он после недолгих размышлений. – Но он слишком правильный, поэтому лишен всяческого очарования.
Вспомнив этот разговор, я посмотрела на тайхоу и сказала:
– Самый красивый почерк у нашей драгоценной императрицы. К тому же она умеет писать обеими руками.
Императрица-мать, вежливо улыбаясь, смотрела на цветущий химомант [101], стоящий в углу зала, и перебирала четки.
– Сливы начинают благоухать, только пережив холода, – произнесла она нараспев [102]. – Чтобы твои иероглифы выглядели еще лучше, тебе надо стараться и писать как можно больше и чаще. Ничто не дается сразу. Императрице тоже пришлось приложить усилия, чтобы научиться изысканно писать. Она до сих пор каждый день занимается каллиграфией.
И тут я вспомнила, что однажды во время очередного визита вежливости я увидела на столе императрицы толстую пачку исписанных листов рисовой бумаги. Я тогда очень удивилась и не удержалась от вопроса:
– Сколько же времени понадобилось императрице, чтобы исписать столько листов?
– В последние дни матушка-императрица писала не так много, – ответила мне Цзяньцю. – Эту пачку она исписала за три дня.
Меня это поразило, но я ничего больше не сказала. Императрица не была избалована вниманием Сюаньлина, поэтому большую часть времени проводила в тишине и одиночестве и занимала свободное время каллиграфией.
– Цзеюй Чжэнь, тебя неплохо обучили, вот только… – Тайхоу прищурила глаза и, то ли в шутку, то ли нет, сказала: – С тех пор, как ты удостоилась благосклонности императора, ты очень редко бралась за кисть.
Я в мгновение ока покраснела до корней волос.
– Мне очень стыдно, – пропищала я не громче комара.
Но тайхоу не стала меня порицать, а наоборот по-доброму улыбнулась и сказала:
– Редко у кого в молодости хватает терпения подолгу сидеть и выводить на бумаге иероглифы. К тому же император тебя любит и хочет, чтобы ты чаще проводила с ним время, поэтому совсем не важно, занимаешься ты каллиграфией или нет. Нравишься ты государю или не нравишься, зависит не от того, красивый ли у тебя почерк.
Тайхоу очень хорошо ко мне относилась, а после этих слов я стала уважать ее еще больше.
Время от времени Сюаньлин проводил ночи в моем дворце, и я аккуратно и ненавязчиво пыталась убедить его почаще проводить время с императрицей. Но он лишь посмеивался в ответ:
– У моей Хуаньхуань такая добрая душа!
А я улыбалась и говорила:
– Императрица – мать для всего государства. Императору не стоит забывать про нее.
Весна была все ближе, и с каждым днем становилось все теплее. Однажды я по обыкновению проснулась рано утром и отправилась на поклон к императрице. Стоило мне переступить порог ее дворца, как до меня из западной зимней комнаты донеслись звуки смеха и разговоров. Я широко улыбнулась, вошла в комнату и низко поклонилась, приветствуя хозяйку дворца. Императрица, увидев меня, улыбнулась и сказала:
– Вы словно бы сговорились: почти все пришли меня проведать. И приветствуете все одинаково.
Только тогда я заметила, что по восточную сторону от императрицы сидит наложница Хуа, а с западной стороны – наложница Фэн, а рядом с ними восседают остальные жительницы гарема. Среди красавиц в дорогих одеждах Линжун выделялась своей хрупкой фигурой и робостью. Она была точно скромный и нежный цветок посреди пышного цветника.
Поприветствовав сестер-наложниц, я широко улыбнулась и сказала:
– Какое приятное совпадение!
Я подошла к Линжун и взяла ее за руку.
– Погода еще не совсем наладилась. Ты хорошо себя чувствуешь? – спросила я.
– Спасибо за беспокойство. Мне уже лучше… – начала Линжун, но договорить ей помешал кашель. Откашлявшись, она высморкалась и посмотрела на меня с виноватой улыбкой. – Ох, и насмешила я тебя! Но это просто легкая простуда, только почему-то все никак не проходит.