Когда я уловила звук шагов, у меня даже вопроса не возникло, кто это может быть. Только один мужчина мог так стремительно и уверенно вышагивать по моему дворцу. Я не стала подниматься ему навстречу и даже не открыла глаз. Мне было любопытно, как он поступит.
Сквозь щелочку приоткрытых глаз я увидела, как он молча кивнул Цзиньси и махнул рукой, отсылая ее прочь. Затем он подошел ко мне и сел рядом. Дул легкий ветерок, срывая с деревьев белые лепестки, отчего казалось, что идет белый дождь. Один из лепестков приземлился у меня между бровями. Сюаньлин тихонько хмыкнул, и в следующий момент я почувствовала, как теплое дыхание коснулось лба, а потом ощутила его губы. Я догадалась, что он убрал лепесток, лежавший на мне.
Сняв вуаль, прикрывавшую нижнюю часть моего лица, он начал осыпать его поцелуями, спускаясь ото лба к подбородку. Когда на губах оказался тот самый лепесток, я подхватила его языком и разжевала. Рот тут же наполнился свежим и сладким ароматом. Сюаньлин не думал останавливаться. Он поцеловал оголенное плечо, потом ключицу, а затем вернулся к губам. Моя нежная кожа начала чесаться из-за его щетины, и я больше не могла притворяться спящей.
– Сылан, как же вы любите пугать невинных наложниц! – сказала я и рассмеялась.
Сюаньлин улыбнулся и потер кончик моего носа:
– Я знал, что ты не спишь, но притворялась ты очень хорошо. Вот только тебя выдали дрожащие ресницы.
– Вы же знаете, что я человек искренний и простой, но все равно любите надо мной подшутить, – сказала я, обиженно надув губы.
Император ничего не ответил на шуточные обвинения, вместо этого присматриваясь к шрамам на моей щеке:
– Кажется, они стали светлее.
Я тут же прикрыла их рукой и отвернулась:
– Я сейчас такая же уродина, как Дун Ши. Не смотрите на меня, Сылан.
Император улыбнулся и спросил:
– Ты используешь мазь, которую я тебе послал? Надо подождать несколько дней, и твоя кожа станет такой же гладкой, как была прежде. Моя Хуаньхуань прекраснее всех на свете, и я не знаю никого, кто мог бы с тобой сравниться.
Мне вдруг захотелось подразнить Сюаньлина, и я сказала:
– У меня есть младшая сестра Юйжао. Ее уже сейчас можно назвать красой всего государства. Она нисколько мне не уступает.
– Правда? – На лице императора появился неподдельный интерес. – Неужели есть кто-то, кто так же красив, как Хуаньхуань? Хотелось бы мне на нее взглянуть.
Я сделала вид, что распереживалась:
– Ни в коем случае! Если вы увидите, насколько красива моя сестра, вы тут же сделаете ее своей наложницей, и совсем скоро в вашем сердце уже не останется места для вашей Хуаньхуань!
Увидев мое волнение, Сюаньлин сделался еще задумчивее:
– Если она может заставить тебя ревновать, значит, и правда несравненная красавица. Тогда я просто обязан внести ее имя в список наложниц. Хм, как думаешь, какой ранг ей присвоить? Цзеюй? Гуйпинь? Или сразу же сделать фэй?
Я больше не могла сдерживаться и от души расхохоталась. Отдышавшись, я решила рассказать правду:
– В этом году моей сестренке исполнилось семь. Надеюсь, Ваше Величество простит меня за шалость.
Сюаньлин сделал вид, что ошарашен этой новостью. В порыве поддельного гнева он усадил меня к себе на колени и укусил за мочку уха.
– Вот же хитрая проказница! – прошептал он.
Я, пытаясь увернуться от новых укусов и поцелуев, вертелась туда-сюда.
– Ваше Величество, не безобразничайте! – сказала я, сдерживая смех. – Лекарь говорит, что для вынашивания ребенка и моих спокойных родов вам надо держать себя в руках.
Император сейчас же меня отпустил и уложил на кушетку, а потом наклонился и приложил ухо к моему животу. Некоторое время он делал вид, будто прислушивается к тому, что происходит у меня внутри. Во время этой столь житейской и теплой сцены он выглядел как самый обычный муж, который заботится о своей жене и детях. На меня нахлынули эмоции, и я не удержалась и погладила его по оголенной шее. Вокруг нас цвели и благоухали груши, а я думала: «Вот что такое мирная и счастливая жизнь».
– Разве в два месяца можно что-то услышать? – спросила я у императора.
Он выпрямился так резко, что я невольно вздрогнула, а когда он обхватил меня и начал раскачивать из стороны в сторону, у меня слегка закружилась голова.
– Хуаньхуань! Хуаньхуань! – Император заливался мальчишеским смехом. – У нас с тобой будет ребенок! Ты даже представить не можешь, как я счастлив!
Я рассмеялась вслед за ним, и с меня слетели упавшие грушевые лепестки, наполняя окружающее пространство легким ароматом. Я обняла императора за шею и нежно сказала:
– Я тоже очень счастлива.
Сюаньлин подобрал один из грушевых лепестков и положил мне между бровями.
– У груши настолько белые лепестки, что их часто сравнивают со снегом, – сказал он, – но, когда они лежат на твоей коже, они кажутся бесцветными, а это значит, что кожа Хуаньхуань белее снега.
Я поднялась и приникла к груди Сюаньлина. Проведя рукой по подушкам, я собрала горстку полупрозрачных невесомых лепестков и сказала:
– У императора У-ди из династии Сун [130] была дочь, принцесса Шоуян. Однажды она отдыхала в зале Ханьчжандянь, а за окнами в это время цвела красная слива. Ветер сорвал один из цветков, и тот приземлился между бровей спящей принцессы. Цветок с пяти лепестками смотрелся на белоснежной коже настолько красиво, что служанки не стали его убирать и смыли его только через три дня. Женщинам, жившим во дворце, очень понравилось такое украшение, и они стали рисовать у себя на лбу яркие цветы сливы. Отсюда и пошел «Сливовый макияж». Как жаль, что цветы груши слишком блеклые и их нельзя использовать как украшения.
– Если тебе этого хочется, то украшение сделать не так уж и сложно, – сказав это, император взял меня за руку и повел в заднюю комнату Иньсиндяня.
Усадив перед зеркалом, он приложил цветок груши к коже между моими бровями, взял со столика кисточку, обмакнул ее в темно-красные румяна и обвел цветок по контуру. Потом он взял серебряный порошок и нарисовал пестик и тычинки.
– Что скажешь, Хуаньхуань? – спросил Сюаньлин, довольно улыбаясь.
Я посмотрелась в зеркало и заметила, что лицо сразу стало выглядеть свежее и изящнее. Такое украшение делало облик более нежным и даже чуточку кокетливым, в отличие от обычных хуадяней [131], которые порой смотрелись слишком вычурно.
– Красиво, – я посмотрела на императора с улыбкой, – вот только сам цветок груши белый, поэтому, если обводить его красными румянами, он не будет похож на настоящий.
Сюаньлин задумался, а потом развел руками:
– Больше я ничего не могу придумать. Если оставить просто белый цветок, то какое же тогда из него украшение? Надо выбирать что-то одно.
– Наш мир устроен так, что всегда надо выбирать что-то одно, и поэтому идеальная красота остается недостижимой.
– Главное, чтобы было красиво. Макияж для того и придумали, чтобы делать людей прекраснее, чем они есть, а не для того, чтобы он был правдоподобным. Давай-ка назовем это украшение «Прелестная груша». Тебе нравится?
Я еще раз посмотрела на свое отражение и улыбнулась:
– Сылан сам нарисовал, сам же и назвал. Как ловко!
Я видела, что императору очень нравится творение его рук, потому что с его лица не сходила довольная улыбка.
– А давай ты прочитаешь стихотворение про грушу, чтобы стало еще веселее, – вдруг заявил Сюаньлин.
После полудня ворота дворца закрыли и вокруг стало тише. Я задумчиво посмотрела на цветущие за окном деревья и недолго думая начала читать нараспев:
– Пустой мой двор наполнен одиночеством, весна уже прощается со всеми. Земля покрыта слоем грушевых лепестков, но гостя нет, ворота все закрыты [132].
Я осознала, что именно сказала, только тогда, когда слова уже были произнесены. Мне стало не по себе, и я мысленно начала ругать себя за глупую ошибку. Как я только додумалась читать государю стихи, наполненные жалостью к себе, тем более написанные от лица впавшей в немилость наложницы? Вот же невезение, что именно они первыми пришли мне на ум!
Но казалось, что Сюаньлин не обратил внимания на суть стихотворения.
– Сегодня такой замечательный весенний день, – спокойно сказал он, – мы с тобой наедине за закрытыми дверями в окружении цветущих груш. Почему же ты говоришь об одиночестве? Хотя в твоих стихах и есть груши, от них веселее не стало. Надо тебя наказать.
Император обернулся и, увидев на столике у окна недопитый кувшин с вином, принес его мне вместе с пустой чаркой.
– В наказание ты должна выпить.
Он наполнил чарку и протянул мне. Я выпила вино залпом, после чего посмотрела на императора и сказала:
– С тобою пьем вино мы вместе…
– И старость проведем вдвоем [133], – подхватил Саюньлин.
Он забрал у меня чарку, вновь наполнил ее до краев и, скрестив со мной руки, осушил ее одним глотком.
– Ведь именно так пьют из брачных кубков? – спросил он с улыбкой.
Во дворце было тихо. Казалось, что в нем не осталось никого, кроме нас. Но именно в этой тишине, ранее наполненной одиночеством, я проводила самые безмятежные и счастливые часы за последнее время. В груди разлилось благодатное тепло. Из меня еще не вышел прежний хмель, а тут я снова выпила, поэтому неудивительно, что щеки у меня запылали так, словно я их густо намазала румянами или будто у меня на щеках расцвели цветы персика.
Я оперлась рукой на туалетный столик, дерзко улыбнулась и сказала:
– Я уже прочитала стихотворение, теперь ваша очередь, Сылан. И не забудьте, что в нем должно быть про груши.
Сюаньлин задумался, а потом хитро прищурился и улыбнулся так, словно бы задумал какую-то каверзу.
– Утки-мандаринки плывут по одеялу, а под одеялом тем пара спит ночами. И пара та похожа на грушу седовласую, что нависает грозно над яблонькой младой