– Ступайте, а я побуду с гуйпинь.
– Хорошо, – императрица кивнула и посмотрела на меня. – Гуйпинь, помни, что рождение детей – это похвально, но важнее всего твое собственное здоровье. У тебя еще вся жизнь впереди.
Императрица удалилась вместе с остальными наложницами, и в Инсиньдяне наконец-то стало тихо.
Император осторожно обнял меня и прошептал:
– Если бы не шестой брат, который спас тебя, вынеся из дворца Мисю, а после отправил ко мне гонца, все могло закончиться гораздо хуже.
Я замерла, вспомнив, как в тот злосчастный день кто-то поднял меня с каменных плит и крепко-крепко обнял. Сердце пропустило удар. Так это на самом деле был он! Но я быстро взяла себя в руки и посмотрела на императора, с трудом сдерживая слезы.
– Все и так плохо! – сердито сказала я. – Что может быть хуже?
Сюаньлин не обратил внимания на мой резкий тон и попытался меня успокоить:
– Не переживай так. Ты еще молода, и у нас обязательно будут дети, но сначала ты должна поправиться.
Я долго молчала, но потом все же решилась сказать:
– Ваше Величество, позвольте спросить, неужели мой мертвый ребенок так и останется не отомщенным? – Я замолкла, ощущая, как в груди вновь разгорается пламя ненависти. – Почему вы не казнили эту подлую женщину?!
– Политика – сложная вещь. – Сюаньлин устало вздохнул. – Я не должен забывать о принце Жунаня и семье Мужун.
Меня словно бы окатили ледяной водой. Я не могла поверить своим ушам! Разочарование заполнило пустоту в моей душе, и я, не задумываясь, выпалила:
– Она убила ребенка императора!
У меня больше не было сил. Я неподвижно застыла, словно все мои мышцы вмиг окаменели, и лишь слезы, подобно стеклянным бусинкам, скатывались по моим щекам и падали на одежду Сюаньлина.
На его груди расплылось мокрое пятно, но он не отстранялся. Он молча обнимал меня и ждал, когда я успокоюсь. Наконец я отодвинулась и заглянула в его глаза. Они были черны, как пруд, у которого не видно дна, и наполнены безграничной печалью. А еще я увидела в них любовь и нежность.
– Я не смог спасти нашего ребенка… Прости меня [166]…
Я была знакома с Сюаньлином больше года, но впервые услышала, чтобы всеми почитаемый Сын Неба использовал в разговоре простое «я». И произнес он его с таким уставшим и опечаленным видом, что я не могла не пожалеть его. В обычные дни он был самым могущественным человеком страны, но сегодня на моих глазах он превратился в беспомощного, упавшего духом отца, который потерял своего ребенка. Сердце сжималось от боли, когда я смотрела в его растерянные глаза, где любовь смешалась с горечью утраты. Рана на его сердце была столь глубока, что он на мгновение позабыл, как должен себя называть. Мне больше не хотелось разговаривать. Я приникла к широкой груди и горько зарыдала. Вместе со слезами я выплакивала терзающие меня ненависть и боль…
Император поглаживал меня по спине и слегка укачивал, как маленького ребенка. Наконец он нарушил молчание:
– Почему в тот день ты была такой послушной? Она приказала тебе встать на колени, и ты встала. Она решила наказать тебя, и ты приняла наказание. – Сюаньлин замолчал ненадолго, а потом заговорил про наложницу Цзин: – Там же была фэй Цзин. Почему ты не попросила у нее помощи?
– Ваше Величество, вы ведь лучше всех знаете характер фэй Мужун. Разве покладистая фэй Цзин смогла бы ее переубедить? Разве смогла бы я в одиночку противостоять наложнице, обладающей практически безграничной властью? К тому же в той ситуации было лучше послушаться, чем перечить, иначе бы я разозлила ее еще сильнее. – Я обессиленно опустила плечи и вздохнула. – Ваше Величество, зачем вы дали ей такую власть? Почему позволили управлять гаремом? Вы же знали, что у нее черное сердце и на что она способна. Яркий тому пример случившееся с сестрицей Мэй-чжуан.
Мой вопрос огорчил Сюаньлина. Он заглянул мне в глаза и спросил:
– Ты меня обвиняешь?
– Я бы не посмела, – ответила я, покачав головой.
У меня уже не осталось сил на слезы, я была измотана и опустошена. Сюаньлин тоже выглядел изможденным, хотя и не плакал.
Безжизненную тишину спальни нарушил торжественный голос императора:
– Я клянусь, что наш ребенок не останется неотомщенным! Клянусь, ради тебя я добьюсь справедливости!
– Когда же это произойдет? Скажите мне точно, Ваше Величество.
Сюаньлин молчал, думая над ответом, но его слова мне не понравились:
– Когда-нибудь этот день обязательно настанет.
Я склонила голову, чтобы не встречаться с ним взглядом, и сказала:
– Возможно, со временем моя боль утихнет и я перестану оплакивать нашего ребенка. Но неужели мне придется каждый день видеть фэй Мужун и молча глотать обиду? Вы же понимаете, что я не смогу жить как прежде!
– Хуаньхуань, потерпи еще немного ради меня… Не усложняй мне жизнь.
Мое разочарование достигло предела. Я отвернулась от императора, не желая его видеть. Горячие слезы текли по моим щекам и скатывались на наволочку, которая быстро стала теплой и мокрой. Так я и уснула – рыдая в подушку.
Все лето четырнадцатого года Цяньюаня я тонула в пучине отчаяния и горя, из которой никак не могла выкарабкаться. Изнуряющая летняя жара и резкий запах лекарственных трав, пропитавший мою кожу, запомнятся мне навсегда.
В Танли воцарилась гнетущая тишина. Больше не слышно было смеха служанок и оживленных разговоров. Все вещи, украшенные символами, сулящими большое потомство, убрали с моих глаз, чтобы не бередить еще свежую рану. Евнухи и служанки ходили чуть ли не на цыпочках и разговаривали шепотом из опаски ненароком напомнить мне о потерянном ребенке.
В гареме все было спокойно. Императрице приходилось в одиночку управлять всеми делами, решая разнообразные и порой очень сложные проблемы. Иногда ей помогала фэй Цзин, но у той тоже не было свободного времени, потому что из-за болезни тайхоу ей пришлось взять на себя управление залом Тунминдянь. Теперь она просила у Неба благословения, присматривала за почившими фэй Цюэ и Чунь-эр и молилась за их души. Что касается фэй Хуа… Нет, сейчас ее положено называть фэй Мужун. Раньше она занимала самое высокое положение среди трех наложниц второго ранга и даже ненадолго стала наложницей первого, по положению уступая только императрице, но сейчас ее статус стал ниже, чем у фэй Цзин. Теперь среди фэй она занимала самое низкое положение. К тому же ее лишили дарованного имени, что стало для нее неслыханным позором. Она почти не выходила из своего дворца, боясь показаться на люди, и стала такой же затворницей, как фэй Дуань.
Сюаньлин больше не оказывал ей знаков внимания, но при этом и не наказывал. Он не ограничил ей содержание, поэтому она все так же жила в роскоши и достатке. Мой выкидыш как будто бы был пустяком, недостойным внимания.
Я каждый день рвала на себе волосы и жалела о том, что в тот день во дворце Мисю не стала раболепствовать перед Мужун. Возможно, если бы я упала на колени и умоляла о прощении, я смогла бы спасти своего малыша. Зачем я тогда упрямилась? Почему не уступила? А еще я жалела, что стала фавориткой императора. Ведь если бы я была никому не известной наложницей, фэй Мужун не возненавидела бы меня и не пыталась уничтожить любыми способами. Из-за постоянного самобичевания я разочаровывалась в себе все больше, пока не стала сама себе отвратительна.
Поначалу, сразу после трагедии, Сюаньлин приходил ко мне каждый день, но он не смог долго терпеть мое уныние и постоянные слезы. Атмосфера страданий и горя, царящая в моих покоях, была невыносима. Однажды он просто развернулся и ушел.
Цзиньси много раз мне говорила:
– Матушка, не стоит так убиваться и понапрасну лить слезы. Если будете много плакать, то потом, когда выздоровеете, у вас даже от простого ветра будут слезиться глаза. Как-то одна старая тетка-служанка рассказала мне по секрету, что болезнь тайхоу началась именно с этого.
Я была настолько обессилена, что даже говорила с трудом:
– У тайхоу счастливая судьба. Не сравнивай меня с ней, – прошептала я и снова заплакала.
Служанка утерла мои слезы и очень ласково сказала то, что на самом деле хотела до меня донести:
– Матушка, если вы будете все время плакать, то император, приходя к вам, тоже будет грустить. Я просто беспокоюсь, что однажды он и вовсе перестанет заходить в Танли. Разве вы станете от этого счастливее?
– Еще даже месяца не прошло с того дня, как я потеряла ребенка, не говоря уже о ста днях [167], – недовольно пробурчала я. – Я его мать, и я не собираюсь краситься, наряжаться и идти искать благосклонности императора, пока не оплакала его.
– Матушка, но вы же еще так молоды, – не сдавалась Цзиньси, хотя мои слова неприятно ее удивили. – Если вы сбережете любовь императора, у вас обязательно еще будут дети. Сейчас вы должны успокоиться и помнить, что у вас вся жизнь впереди. Не надо загонять себя в могилу раньше времени.
Я сжимала в руках набрюшник, который с такой радостью вышивала, мечтая, что однажды надену на своего малыша. На абрикосово-желтом фоне красными нитями были вышиты сочные гранаты – символы многочисленного потомства. Каждый стежок был пропитан моим ликованием от осознания, что я впервые стану матерью, и любовью к маленькой жизни, таившейся в моем животе… Набрюшник все еще был у меня, а вот малыша больше не было. Он никогда не увидит солнечный свет этого мира.
Я смотрела на набрюшник, в который вложила всю свою душу, и по моим щекам беззвучно бежали два ручейка слез. Сильное, полное желаний и стремлений сердце в одночасье превратилось в пепел.
Я так долго горевала, что мое тело не выдержало. Самочувствие становилось с каждым днем все хуже.
После моего выкидыша лекарь Чжан Ми решил уйти в отставку, объяснив свое решение преклонным возрастом. Именно поэтому, когда мне стало совсем плохо, проверить мой пульс пришел Вэнь Шичу. Он внимательно вслушивался в биение сердца, а потом посмотрел на меня с явным удивлением.