619.
4(17) января 1919 г. (приказ корпусу № 2) командир корпуса приказал отпустить по домам мобилизованных коренных крестьян Донской области 27-го отдела в возрасте от 41 до 45 лет (распоряжение штаба ВВД!), отнюдь не отпуская коренных жителей Саратовской губернии, арендующих земли и временно проживающих в 27-м отделе Донской области620. Видимо, часть коренных крестьян удалось-таки привлечь в ряды, и теперь приходилось с ними расставаться.
С развитием военных операций стали сказываться усталость и недовольство. Приказ корпусу № 78 от 29 января (11 февраля) 1919 г. давал развернутую программу отношения к дезертирам и уклоняющимся. «Ввиду того, что многие малодушные из страха красных уклоняются от мобилизации или даже перебегают в ряды врагов русского народа – для упрочения наших рядов и для воздействия на слабых и малодушных, готовых из-за личной трусости предать своих братьев, приказываю: все движимое и недвижимое имущество уклонившихся от мобилизации или перебежавших к красным – конфисковать и передавать обществу для раздачи пострадавшим от насилий красных, а семьи выселять в район расположения красных. Самих же перебежавших, в случае взятия их в плен, немедленно предавать военно-полевому суду, а уклонившихся от мобилизации – отправлять в хутор Фролов в штрафную роту.
Списки уклонившихся от мобилизации составить сельским старостам под наблюдением районного начальника; списки же дезертиров-изменников составить командирам частей и представить мне. Эти списки будут опубликованы, и указанные в них лишаются всех прав состояния и звания гражданина.
Конфискацию имущества производить районному начальнику, а распределение между потерпевшими – народным представителям»621. Как видим, комкор не отступает от идеи сознательной гражданственности. Малодушные и уклонившиеся отвечают имуществом в пользу сражающихся, не пожелавшие бороться выселяются во вражеский стан.
Только еще организующийся корпус притягивал учащуюся молодежь. «Малолетние учащиеся, бежавшие из различных учебных заведений и от родителей» подлежали возвращению, приказ № 46 от 13 (26) ноября требовал «прекратить прием учащихся донских учебных заведений и вообще малолетних (моложе 17 лет) под личной ответственностью командиров частей»622.
Определенная программа отношения к пленным прокламировалась в приказе № 5 войскам Камышинской группы 30 ноября (13 декабря) 1918 г. Командирам частей предписывалось назначить комиссии для осмотра пленных. По опросе следовало выделять искренне желавших служить в корпусе, а остальных в присутствии комиссий тщательно обыскивать и отбирать все военное снаряжение и лишнее обмундирование. Из имевшихся на руках у пленных денег оставлять пожелавшим служить в корпусе и драться против красных по 100, офицерам – по 300 рублей и остальным по 5. Все остальные деньги обращать в экстраординарные суммы частей и выплачивать из них дополнительное содержание добровольцам. Комиссиям надлежало каждый раз составлять форменные акты, что проводить приказом по части. Самовольные обыски и отобрания категорически запрещались под страхом военно-полевого суда за мародерство. Пожелавших служить в корпусе следовало особыми командами отправлять в хутор Фролов в распоряжение командира 6-го стрелкового полка, а прочих – отправлять по этапам как военнопленных для направления в рудники623. Кстати, и красное воронежское радио сообщило 27 октября 1918 г. о приказе атамана Краснова не расстреливать пленных красноармейцев, а отправлять на рудники, так как шахтеры якобы разбежались от каторжного режима624.
Сразу заметим, что и такая мелочь, как сохранение денег, провоцировала неискреннее «добровольчество», и, конечно, перспектива оказаться на формировании, которое неизвестно когда закончится, или на не весьма интенсивной (для недавнего фронтовика) войне, в противоположность труду на рудниках в глубине враждебной Донщины. Вряд ли пленным подробно объясняли, что их ждет, но едва ли кто-то из них питал особо радужные надежды. Так что отбирать «искренне желающих» опять-таки можно было почти интуитивно. Однако реальность была грубее. В приказе 9 (22) декабря говорилось, что части корпуса достаточно одеты, чтобы раздевать пленных донага, как это практикуется. Приказ категорически запрещал снимать с пленных обмундирование, допускался только обмен на лучшее под ответственностью командиров частей. Одно раздевание в декабре делало не весьма актуальными политические убеждения. В приказе следовало разъяснение с обоснованием: раздетый военнопленный – только обуза для части, и нельзя всех пленных считать большевиками; главные из них будут предаваться суду, а «остальные такие же наши братья – темные и неразумные, взятые из-под штыка. Мстить им не за что»625. Очень показательна «двухуровневая» аргументация Манакина. И обуза – и брат.
Пленные неизбежно становились удобным подручным ресурсом на обеих сторонах. Дневник сестры милосердия корпуса приводит самые удручающие сведения, правда общего характера, о переходе солдат корпуса к красным626.
Документы позволяют проследить судьбы некоторых пленных и задержанных гражданских лиц. Так, наштадив Камышинской отправлял в 4-й полевой дивизионный суд пятерых жителей Рыбинки, в том числе мужчину и женщину с общей фамилией, арестованных в Николаевке по подозрению в желании уйти с кадетами627. Местные власти старались вытащить своих, приводя «проходные» и возможно ложные мотивировки. Липовский волостной совет Царицынского уезда уже на следующий день после боя, 2 января, написал отношение командиру 6-го полка Маркову с просьбой отпустить бывшего казначея совета Ивана Лобачева (в списке пленных показан как мобилизованный), попавшего в плен под Ягодным, так как у него деньги и ключи от кассы совета. В тот же день липовский военком по тому же адресу ходатайствовал за И. Орлова. Военком писал, что Орлов ранее попал в белый плен под Липовкой, он доброволец военного комиссариата, коего надо отпустить к военкому как защитника революции628. Похожим образом своих пытались вытащить, приводя анекдотические мотивировки, и с красной военной службы. Водяновский Царицынского уезда волостной совет просил РВС-10 освободить от воинской службы красноармейца Г. Беликова как необходимого работника при Водяновской паровой мельнице – весовщика. Он служил в Громославке в 1-м артдивизионе 3-й стрелковой дивизии ездовым в хозчасти. Такое же ходатайство поступило про Н.С. Игольникова из 7-й роты 13-го стрелкового полка, – освободить «как рыбака и ввиду того, что он состоит членом Водяновского Союза рыбаков». Оба ходатайства были отклонены629. То же волостное село и у белых летом 1919-го пыталось добиться справедливости630.
С красной стороны к пленным и перебежчикам отношение было довольно настороженное. 19 декабря начальник штаба Северного участка 10-й армии Орлов телеграфировал комбригу-1 Камышинской дивизии, что «товарищ Вадим» (начальник участка) не видел препятствий к зачислению 10 человек пленных, чьи родственники служили в полку Мартемьянова, в этот полк. Однако начальник участка предписывал быть с ними осторожными и зачислить на ответственность командира полка631. В то же время приказом 97-му стрелковому полку 28 января 1919 г. прибывшие на службу в полк перебежавшие от неприятеля 11 красноармейцев зачислялись в команду конных разведчиков632. Похоже, в этом случае речь идет о вернувшихся однополчанах, так как попали они в самостоятельное и престижное подразделение.
Потоки пленных и перебежчиков шли в обе стороны. Штабные инстанции пытались использовать их как источники информации и ресурс для пополнения частей. Штаб Усть-Медведицкого района в декабре требовал указывать, каким полкам принадлежат захваченные пленные. Комендант этапа № 8 военной дороги района есаул Илларионов вынужден был оправдываться: 20 ноября (3 декабря) прибыло 47 пленных, 21 ноября (4 декабря) еще 205, уже все «розданы» без опроса633.
Вот динамика перебежчиков на некоторых участках красной Камышинской дивизии в декабре 1918 г. Под Таловкой перебежали бывший красноармеец 1 – го Крестьянского полка и три бывших красноармейца 2-го Донского кавалерийского полка634; 20 декабря штабриг-1 препровождал в штадив 27 перебежчиков635, 25 декабря – 46 перебежчиков636, 27 декабря – 7 пленных казаков и 32 перебежчика637; на участке 2-го Московского полка 29 декабря перебежало 20 человек с винтовками, при отсутствии у полка потерь638. Комбриг-2 препровождал в штадив 7 перебежчиков639.
Перебежчики являлись и от красных к саратовцам. Бежавшие от красногвардейцев и изъявившие желание служить в 5-м Саратовском полку младший унтер-офицер и два стрелка назначались приказом по полку в 3-ю пулеметную команду с 12 (25) декабря 1918 г.640 Изъявившие желание служить в полку двое «стрелков из военнопленных» назначались в 1-ю роту приказом 5-му Саратовскому полку № 15 15 (28) января 1919 г.641
Опросы бежавших из плена и другие документы красной стороны позволяют увидеть хотя и довольно фрагментарную, но внятную картину жизни и комплектования полков Саратовского корпуса. Два красноармейца Особого Матышевского батальона показали, что в числе 16 человек из батальона попали в плен и были отправлены в тюрьму в Михайловку, где просидели недели три. Потом их отпустили и отправили в Усть-Медведицкую, где назначили в 5-й Саратовский полк. Полк отправили на фронт, вскоре от него остался один батальон, человек 500, стоял в Николаевке и Рыбинке, рота в Моисеево, две роты в Романове. «Настроение в Саратовском полку почти во всех [ротах] перебежать к своим, только их сдерживают руднянские и рыбинские добровольцы»642. Интересно прямое указание на костяк добровольцев из сел, восставших летом 1918-го.
Политком 97-го полка 18 декабря сообщал следующие сведения. Снаряды у белых – только трофейные. Пленных красноармейцев раздевали и разу