ову «подручную и послушную Дону русскую военную организацию». При этом «бессудные расправы с русским населением вызывали возмущение всех казаков, они послужили одной из причин недоверия к своему Донскому правительству, к падению духа в Донской армии и отступлению ее в глубокий тыл зимою с 1918 на 1919 год»1275. То есть Южная армия – не просто неудавшееся формирование, но еще и дурной пример, разлагавший казачьи войска.
В то же время Южная армия замышлялась, наряду с Северной, как часть широкого проекта, ориентированного на союз с Германией, активно поддерживалась гетманом П. Скоропадским и имела неплохие исходные данные для развития, куда лучше, чем участники Кубанского или Степного походов. В конечном счете, боевая ценность армии определяется результатами военного строительства и боевого использования. Мы постараемся охарактеризовать именно эти позиции, наименее отраженные в литературе. Речь пойдет о Воронежском корпусе Южной, а затем Особой Южной армии.
Согласно приказу Донскому войску № 1192 от 11 (24) октября 1918 г. Воронежский корпус формировался в составе одной четырехполковой пехотной дивизии (8 батальонов), артиллерийской бригады из 4 батарей по 4 орудия, одной кавалерийской бригады из двух полков. Саратовский корпус – в составе пехотной бригады из 5-го и 6-го пехотных полков, артдивизиона из двух четырехорудийных батарей и гусарского полка. Астраханский корпус – по штатам Саратовского. Формирование предполагалось окончить к 1 (14) ноября. Командующие, соответственно: генерал Г.Г. Джонсон, полковник В.К Манакин, генерал В.Т. Чумаков1276. Руководство Воронежским корпусом не раз сменится. Киевский штаб и вербовочные бюро смогли направить в Воронежскую губернию тысячи офицеров и добровольцев. Многим перспективы армии виделись вполне радужными.
Н.А. Раевский, белый офицер, советский заключенный и известный пушкинист впоследствии, в своих воспоминаниях интересно пишет о пункте формировании армии в Лубнах и своих поездках в Киев по делам формирования. В сентябре у него были самые благоприятные впечатления о развитии дела. Действительно, в армию стремились и генштабисты, и настоящие боевые офицеры. Таков, например, командир бронепоезда капитан Николай Иванович Лобыня-Быковский, 27 января (9 февраля) 1882 г. р., из дворян Гродненской губернии, уроженец Плоцкой губернии. Офицер давал о себе такие сведения на станции Таловая 2 (15) ноября 1918 г.: Павловское училище, командир отдельной 15-й штурмовой полевой батареи с 14 марта 1916 по 20 марта 1918 г. В Южной армии с 21 августа (3 сентября) по 14 (27) октября 1918 г. Представлен к Владимиру с мечами и бантом командиром 85-го Выборгского пехотного полка за бой при форсировании Стохода 16 (29) июля 1916 г., однако награды не получил1277.
Генерал-майор М.П. Башков служил в киевском штабе Южной армии; он и спустя годы полагал, что дела армии шли отлично. Немцы очень дружелюбно относились к Южной армии, в отличие от Добровольческой. Многие записывались в Южную армию, ехали до Чертково, а дальше уже отправлялись к добровольцам. «Южане» этому не препятствовали, считая задачи армий тождественными. А.И. Деникин же совершенно игнорировал Южную армию, «преследуя главную свою цель – это верность союзникам». Прибывавшим из северных губерний давали аванс и отправляли на фронт, в Воронежскую губернию. В Воронежской губернии боевые действия были, по мнению генерала, «очень успешны». В короткое время были освобождены два громадных уезда, в армии состояло два корпуса. «Вообще, дела Южной армии, пользуясь покровительством немцев, были блестящи». Однако из-за поражения Германии кончилось снабжение, рухнул и фронт в Воронеже1278. Так виделось представителю армии из Киева.
Действительно, казалось бы, налицо завидные офицерские кадры, в том числе офицерский кадр ряда полков императорской армии, поначалу – самостоятельное финансирование, густонаселенная коренная русская территория для развертывания, дружественный организованный казачий фронт.
Первой и единственной пехотной дивизией армии дали командовать, с гражданскими правами в занятом районе, откровенно неудачной персоне – генералу В.В. Семенову, изгнанному из рядов дроздовцев.
Генерал В.А. Замбржицкий, начштаба Северного фронта донских армий, записывал в дневнике 11 (24) сентября: Южная армия монархична, Семенов преследует всех немонархистов. Население неприязнь переносит на казаков: от большевиков освободили, но монархистов ведете… Семенов разрешил немцам заготовки на воронежской территории. Немцы платили по 50–70 рублей за пуд, так как «вагонами» печатали русские ассигнации и могли не скупиться, а донская заготовительная цена – всего 15 рублей1279. Донские заготовки, естественно, пострадали.
Казаки, бедные мануфактурой и обувью, ничем не смущаясь, раздевали пленных, в том числе в зимние морозы. Среди пленных наверняка немало было местных же, взятых по мобилизации. Казачьи командиры жестоко наказывали вероломство местных жителей или то, что за таковое принимали. Так, 8 (21) сентября казаки стали втягиваться в слободу Мачиху, а красные открыли огонь из изб. Полковник А.И. Саватеев, командующий войсками Хоперского округа, приказал слободу, по взятии, сжечь за вероломное нападение1280.
Согласно воспоминаниям офицера, который перебирался в Южную армию, в свой 80-й Кабардинский полк, из Пскова, их эшелон прибыл на станцию Чертково, откуда прибывшие пешком добирались до слободы Маньково, где формировалась 1-я пехотная дивизия. Население слободы недружественно, под маской равнодушия, относилось к Южной армии и казачьей власти, «так как не успели еще переболеть большевизмом» – так объясняет мемуарист. Однако и без большевизма было чем возмутиться. Казачий начальник милиции Маньково, «очень бравый хорунжий», летом 1918 г. был царь и бог и вел себя безобразно. По ночам устраивались облавы, найденный самогон становился основой пирушки с казаками. «На эти пиры приводили деревенских девушек и лишали их там невинности». Офицеров неприятно поражал такой разгул, на который даже непонятно, где было искать управы. Казаки распоряжались вполне самовластно, приехавшие офицеры чувствовали себя гостями. Начальник милиции был инстанцией обращения по всем вопросам – подводы, квартиры, продукты, и к просьбам относился не всегда внимательно. Офицер вспоминает свое ощущение – хотелось поскорее вырваться на фронт1281.
Генерал Замбржицкий 8 (21) сентября не в первый раз поднял вопрос о принудительной мобилизации неказачьего населения1282. Вскоре в его дневнике последовали следующие записи: «13 (26) сентября. Вот какую телеграмму дал вчера: «Новочеркасск, генералу Полякову, 12 сентября, 14 часов. В Новохоперск прибыл из Воронежа член партии социалистов-революционеров Алексеев, заявляющий, что крестьяне Воронеж, губ. жаждут избавления от большевиков, но все попытки к свержению советской власти круто подавляются большевиками. Крестьяне Новохоперского уезда определенно заявляют, что они с большой охотой вступят в ряды войск, борющихся с советской властью, но так как положение здесь казаков они считают недостаточно прочным, то, опасаясь в случае отхода казачьих отрядов большевистских репрессий по отношению к их семьям и имуществу, добровольно вступать в ряды войск не решаются и просят их мобилизовать, дабы их вступление в войска носило характер принуждения, что послужит их семьям оправдательным мотивом на случай нового большевистского нашествия. Желательно разрешить этот вопрос в срочном порядке, так как бои, ведущиеся вокруг Новохоперска, не позволяют медлить, в случае неуспеха вопрос сам собой отпадет, и наоборот, быстрое его решение даст возможность усилить наши войска и, следовательно, придать устойчивость нашему положению. Прошу срочного ответа. 1057 Наштаб полк. 3-цкий».
Сегодня получен ответ: «Станица Вешенская, полк. 3-цкому 1057. Мобилизуйте 1912–1917 года пяти переписей крестьян и формируйте пешие сотни совместно с казаками, до передачи их Южной армии. Семенова вызвал в Новочеркасск для указаний. Прекратите монархическую пропаганду, смело заявите, что вопрос о способе управления будет решен самим народом на его русском учредительном собрании. Донской атаман Краснов, № 1441 к. Сентября 13 дня». На третий раздело двинулось: «Вот и сказывается значение маленького, но настойчивого человека в общем ходе борьбы…»1283
К сожалению, заметных следов деятельности эсера Алексеева или указанных мобилизаций не выявлено. Вскоре мобилизованные станут опасностью и обузой для формирующихся частей.
Отсутствие снабжения сразу создавало непреодолимые трудности на будущее. Раевский передает разговор с возмущенным штаб-офицером: «О чем же там думают, интересно знать? Ведь у нас абсолютно ничего нет – ни пушек, ни винтовок, и самое сейчас главное – нет обмундирования, белья и сапог. Вот ваши люди едут налегке, но у них хоть шинели есть, а другие являются в одних гимнастерках, надетых на голое тело. Особенно те, которые из Совдепии бегут. Мобилизованные нарочно приходят босиком и в лохмотьях, чтобы поскорее получить казенное. Мы писали, телеграфировали. Никаких результатов! Держимся только тем, что погода пока теплая. В Киеве, видимо, не думают о том, что, начнись морозы – люди неизбежно разбегутся… А жаль, очень жаль – настроение пока отличное. Даже мобилизованные…»1284 В слободе Маньково пришлось убедиться в пестроте одеяний прибывающих добровольцев1285.
Показательно, что дисциплина в формируемых частях вводилась несколько «утрированная из-за желания „выбить товарищеский дух“ из мобилизованных крестьян». Некоторым немолодым офицерам чудились «товарищеские порядки» в праве добровольцев довольствоваться в офицерском собрании1286.
«Присылают и мобилизованных – здоровенных воронежских мужиков, высоких и сильных. По сравнению с этими старыми солдатами, восемнадцати-девятнадцатилетние добровольцы кажутся совсем детьми. Когда их нет поблизости, офицеры часто спорят – нужны ли добровольцы. Они и моложе, и много слабее. Зачем, собственно, их брать, раз есть эти бравые, сильные солдаты…» Раевский же был уверен, что «здоровенные парни побегут при первой неудаче»