1403. В конце 1918 г. в Николиной Балке стоял 2-й конный Офицерский полк. Хороший в боевом отношении, он грабил всех и всегда. Интернациональный по составу полк был бельмом на глазу всего фронта, но убрать его не удавалось1404. В районе Святого Креста (Покойное, Прасковея, Урожайное) состоятельные садоводы и виноградари очень доброжелательно встретили на рубеже 1918–1919 гг. кубанский полк, казаков угощали бесплатно1405. Полковник М.А. Фостиков свой 1-й Кубанский полк отучил от грабежей публичной поркой. Александровский уезд хорошо знал полк и хорошо к нему относился1406. Александровское и окрестности – «это все бывшие казаки с казачьим укладом жизни и взглядами, кормили и относились они к нам отлично и всегда помогали в боях», – вспоминал командир полка1407.
Ф. Елисеев описывает мелкие, но значимые факты непонимания по соседству – между чинами Добровольческой армии и кубанцами-станичниками. Добровольцы считали, что их, как чинов армии, казаки должны кормить бесплатно. Казакам же всякие требования казались произволом, при искреннем хлебосольстве и готовности лучшим образом накормить и устроить гостя. Он сам не раз оказывался в роли арбитра в подобных разбирательствах1408.
В январе 1919 г. во Владикавказе генерал Б.Н. Литвинов отбирал добровольцев из многих тысяч пленных красных. Желающих было много, в том числе из соображений спасения жизни. Среди добровольцев оказался Сероштан – бывший начальник штаба красного комбрига Кочубея. До революции он был взводным унтер-офицером уланского полка и инструктором по фехтованию пикой. Он показал такие приемы фехтования, что весь литвиновский эскадрон стал просить вооружить его пиками, что и было сделано с прекрасным результатом. Сероштан исправно служил в Ударном эскадроне, но в августе 1919 г., уже в Закаспии, почувствовав начало развала, с несколькими всадниками покинул войска. При этом якобы не переметнулся к красным, а создал банду, с которой отправился в Персию разбойничать1409.
Итак, богатая аграрная губерния рано попала в водоворот боевых действий, сначала на окраинах, а потом на много месяцев вокруг губернского центра, с неоднократной сменой власти. При хорошей земельной обеспеченности среди местного крестьянства были свои соперничества и свои категории, на которые могли более или менее уверенно опереться красные и белые. В первом случае это, очевидно, безземельные иногубернские переселенцы, во втором – так называемые тавричане. За основной же массив среднего и зажиточного крестьянства была возможна пропагандистская, политическая, организационная борьба белых и красных. Для ВСЮР губерния становилась первой собственной неказачьей территорией, что повышало значимость предлагаемых для нее управленческих и политических решений. В то же время самостоятельное и достаточно зажиточное население проявило высокий уровень самоорганизации и способности создать военную силу. Вот здесь и открывается проблемное поле: насколько эффективно стороны смогли востребовать этот значительный потенциал.
Советская самооборона подняла десятки тысяч бойцов, которые отчаянно, хотя и малоэффективно, противостояли «кадетам». При этом советский актив вовлекал односельчан силой, было сопротивление, партийная вражда большевиков и эсеров. В этой многомесячной борьбе выросли красные командиры из крестьян, ряд из которых вошел в кадры РККА. Уход из родных мест вызвал дезертирство и падение боеспособности. В то же время, начиная с ранней весны 1918 г., наблюдались вполне дружелюбные контакты крестьянских отрядов с «кадетами», с возможностью переговоров и нейтралитета, по крайней мере. Реальное же впечатление от войск было главным. Там, где налаживался контакт, хотя бы без лишних насилий, «кадеты» и казаки вполне благополучно взаимодействовали с крестьянами. Белая власть, став безраздельной в губернии, смогла достаточно успешно востребовать призывной контингент. Однако мобилизованные, как и всегда, хорошо воевали до неудач, теряя устойчивость при отступлении или попадании в родные края. Можно предположить, что опыт 1918 г. по части взаимодействия с самооборонческими структурами ставропольских сел, тесный контакт с сильным общинным самоуправлением могли бы открыть для белой власти возможности более широкой опоры на деревню, нежели просто энергичное администрирование, и сократить потенциал советской мобилизации сил. Н.И. Суханова отметила непредсказуемость во взаимодействии с населением губернии. Она напоминает удивление А.И. Деникина, которому бросились в глаза резкие различия в настроениях: где-то добровольцев встречали как освободителей, где-то в них видели врагов. В конце января 1919 г. советская власть еще сохранялась в Благодарненском, Святокрестовском, Александровском и части Ставропольского уездов1410.
Неготовность командования еще весьма скромной по численности Добровольческой армии к взаимодействию на равных с потенциально союзными силами хорошо иллюстрируется отношением к формированию А.Г. Шкуро.
А.Г. Шкуро считал летом 1918-го, что население губернии настроено антибольшевистски и его нетрудно поднять при условии демократичности лозунгов, законности и отсутствия покушения на имущественные интересы крестьян, при отсутствии бессудных расстрелов и безвозмездных реквизиций. Так он ответил на вопрос М.В. Алексеева, по его собственному свидетельству1411. В письме А.П. Богаевскому 12 (25) июля 1918 г. генерал М.В. Алексеев сообщал, что «импровизированный отряд полк. Шкуро, при содействии войск Добровольческой армии, занял, и, надо полагать, окончательно, Ставрополь, положив тем начало очищению от большевиков Ставропольской губернии»1412. То есть в губернский город вошел «импровизированный» отряд, а не «регулярная» армия, по численности на тот момент сопоставимая с «отрядом». Сам А.Г. Шкуро уже в начале ноября писал о том, что генерал В.Л. Покровский, которому он был подчинен, после занятия Невинномысской «перестал ставить мне задачи, а занялся командованием моими полками». В частности, командиру 1-го Кубанского партизанского пластунского батальона было заявлено, что батальон будет расформирован для пополнения пластунских батальонов бригады генерала А.А. Геймана. Между тем в это время Шкуро командовал фактически корпусной структурой из 1-й Кавказской казачьей и Кубанской Туземной дивизий, имевших 9,5 конного полка, два пластунских батальона, около 10 000 человек и фронт в 220 верст, а также запасные и станичные формирования1413. При этом Покровский являл собою «армию», Шкуро же – «импровизацию», с которой можно было обходиться как с доступным ресурсом. Тем менее внимательным оказывалось отношение к возможным крестьянским союзникам, которым предписывался только отклик на объявленную мобилизацию.
«Харьковский корпус»
Настроение аграрной Харьковской губернии вряд ли радикально отличалось от настроения других хлебородных губерний России. Однако здесь уже весной 1918 г. утвердились германцы. Генерал-лейтенант В.В. Семенов рапортовал генералу Н.П. Романовскому 12 (25) мая 1918 г. из Харькова: крестьяне в большинстве недовольны отобранием германцами всего хлеба и репрессиями к тем, кто грабил помещиков, недовольны и гетманцами за то, что провалили социализацию земли1414. Крестьяне желали закрепления за собой захваченной земли и возможности распоряжаться хлебом.
С осени режим гетмана, вместе с началом военных неудач Германии, начал испытывать политические трудности. На смену шли новые силы. Их емко охарактеризовал генерал П.И. Залесский, бывший харьковским губернским старостой при гетмане: «Украину после немцев заняли так называемые „украинские демократы“, ядро коих составили так называемые „балабачанцы“, „петлюровцы“, „натиевцы“ и другие „подростки“ в военной форме, руководимые гг. сельскими учителями, бухгалтерами, волостными писарями, полицейскими приставами, прапорщиками, обратившимися вдруг в полковников, есаулов, „отаманов“ и членов „Директории“!!! Эти господа без труда овладели властью, не защищенной – ни штыками, ни реформами, и стали насаждать свою „неразбериху“… Но подоспевшие большевики еще легче выгнали вон этих „устроителей жизни“, увлекшихся… ореолом власти и „самостийности“»1415.
Здесь необходимо сделать пояснение. Генерал Александр Натиев командовал единственной, по сути, боеспособной группировкой войск Директории, образовавшейся в ходе январских боев 1918-го в Киеве и ушедшей из города. Родоначальником ее, под именем Отдельного Запорожского отряда, стал деятельный генерал КА. Присовский. Натиев сменит его впоследствии. Отряд вырос в Запорожскую бригаду, затем одноименные дивизию и корпус. Вот как увидел натиевцев в Лубнах известный мемуарист Н.А. Раевский в марте 1918 г.: «На следующее утро в город вступила пехотная дивизия генерала Натиева. Не помню сейчас названий полков, один из них, во всяком случае, носил имя гетмана Дорошенко. Дивизия, позднее сильно разросшаяся, была еще очень маленькой – тысячи полторы-две добровольцев, не больше. Впоследствии, уже в Добровольческой армии, я встретил много знакомых, служивших в полках Натиева. Они единогласно утверждали, что большую половину солдат составляли учащиеся. Гимназисты, реалисты, ученики земледельческих школ поступали чуть ли не целыми классами. Кадет и студентов было немного». У добровольцев не было строевой выправки, но, «несмотря на огромные переходы, бодро шли добровольцы – веселые, молодые, радостно улыбавшиеся прохожим»1416. В дивизии была все та же учащаяся молодежь, которая наполняла и белые полки. Помимо кадров 8 армейских корпусов, гетман обладал единственным полевым соединением в лице этой дивизии. По сведениям гетманской администрации Харьковской губернии, в конце октября 1918 г. среди красноармейцев в соседней Курской губернии шла широкая агитация в пользу похода на Украину за хлебом. Советские власти старались удержать красноармейцев от активности на этом фронте, в пользу спасения Воронежа от наступления Южной армии. В октябре в Курске об этом говорил Троцкий. Гетманские власти, по соглашению с Харьковским корпусом (VII корпус армии Украинской державы, располагавшийся в Харькове), принимали «предупредительные меры» на белгородском направлении