82.
Предлагалось «приступить к съемке и изданию планов и карт Воронежской и Саратовской губерний для снабжения Южной армии»83, а также «отпечатать снова в количестве нескольких сот тысяч экземпляров воззвания Большого Войскового Круга и мои о целях борьбы с большевиками и широко распространять их путем разброски с аэропланов и посылки с контрразведчиками по Северу войска, также в смежных губерниях»84.
А также: «…Приступить к формированию Южной армии, причем необходимо наблюдать, чтобы части этой армии формировать точно на основании штатов и непременно сейчас же снабдить всем необходимым и главное сапогами и теплою одеждою… Имейте неослабное наблюдение за снабжением Южной армии артиллерией и винтовками, за организацией арсеналов, патронных и снарядных складов, а также за снабжением их шанцевым инструментом… Считаю идеальным решением вопроса – создание Южной Армии в указанном приказом штатном составе к 1 (14) ноября. С наступлением декабрьской гололедки быстрое движение на Воронеж и Саратов и захват этих пунктов»85.
Как видно, в этот момент П.Н. Краснов полагал возможным организовать регулярную самостоятельную вооруженную силу, которая двинется вперед, а Дон обеспечит свою северную границу надежной охраной. Реальность обстоятельств формирования соединений Южной армии оказалась далека от предположений. Особая Южная армия была создана накануне этой директивы, 30 сентября (13 октября), из трех корпусов. Саратовский корпус, набравший некоторую силу к середине ноября 1918 г., стоял на камышинском направлении, то есть на прямом направлении на Саратов вдоль Волги.
В ноябре донские части с некоторым участием местных добровольцев держали в плотной осаде Камышин, но взять его не смогли. Направление на Саратов не было приоритетным для донцов. Так начинавшееся саратовское начинание лишилось возможности получить уездный центр в качестве «столицы», причем в уезде, наполовину населенном немцами-колонистами.
В Саратовском корпусе присутствовали немцы-добровольцы, что доказывается приказами о зачислении в части86. Возникла даже идея формировать отдельные сотни из колонистов при одном из полков87, но следов этих подразделений нами не выявлено. В числе выборных от сел, которые были освобождены частями корпуса, встречается единственная немецкая фамилия – Гейнц. Можно полагать, что это представитель от немецких колоний наиболее южного, Иловлинского, округа – Обердорфа (Купцово) или Йозефсталя (Скрипалёво). Важно, что саратовское начинание понималось влиятельными колонистами как свое дело. Комкор В. Манакин напишет уже в 1919-м: «Немцы колонисты Саратовской губернии, собравшиеся в Ростове, пожертвовали на поддержание и развитие Саратовской организации в мое распоряжение 200 000 рублей»88.
Крушение Германии и стойкость красного Царицына сместили планы донского атамана. Донской фронт растягивался, в бой пошли дивизии Молодой армии. Саратовскому корпусу выпадала теперь вспомогательная задача прикрытия операции на Царицын. Фактор германских колонистов переставал быть значимым.
Революция в Германии развернула ситуацию в обратную сторону. На чрезвычайном съезде Советов 9 ноября Троцкий говорил: «На юге нам грозит теперь объединение немецко-красновских банд с французско-деникинскими и алексеевскими». Нужно «врезаться клином» между двумя империализмами, занять Дон, Северный Кавказ до Каспия и Украину, принять их в «Советский дом»89. Теперь немцы были – в пропагандистском поле – за красных. П.Н. Краснов и гетман И.И. Скоропадский превращались в незадачливых слуг двух господ, а англо-французские империалисты выглядели не как всесильные победители, а как ждущие расплаты хищники. Например, в тамбовских «Известиях» была помещена статья «Девятый вал». К русским пролетариям «пришел на помощь великий германский пролетариат, сильный своими знаниями, сильный наукою. Теперь уже не страшны штыки союзных империалистов. Теперь смешны угрозы капитала.
Россия, Германия, Австро-Венгрия и балканские страны образуют тесный союз пролетарских государств. Это будет страшная сила, пред которою дрогнет англо-французский империализм»90. В красной картине мира роль несокрушимого союзника заняла та же Германия, теперь уже в образе «великого пролетариата». А. Дикий справедливо обратил внимание на точное понимание ситуации Троцким, который полагал необходимым «продвинуться» между отходящим немецким милитаризмом и надвигающимся англо-французским91. Однако союзники не появились. Опереточная поддержка белых участием младших офицеров союзных армий в банкетах и прогулками на миноносце в Азовском море вызвала волну разочарования и озлобления в военных и общественных кругах русского Юга. Немцы в качестве союзника и даже оккупанта выглядели не в пример основательнее и надежнее.
Истории Астраханской армии и Саратовского корпуса под эгидой донского атамана позволяют провести параллель с ситуацией в зоне влияния Комуча. Бросок В.О. Каппеля на Казань не позволил развить наступление на Саратов. Так же и в этом случае, неказачьи силы растаскивались на противоположные направления – астраханское и саратовское, юг и север. Если Комуч уверенно контролировал Самару и мог из этой точки выбирать направления развития движения, то аналогичная средняя точка на юге – Царицын – была в советских руках и так и не попала в руки донцам. При этом Астраханская армия была гротескно монархической и прогерманской, а саратовское начинание являлось крестьянско-демократическим и с германцами было связано сугубо номинально. Концентрация немногочисленных добровольческих кадров на одном направлении могла быть главным фактором успеха. Соблазну Казани соответствовал, в рамках данного сравнения, соблазн малореальной Астраханской казачье-калмыцкой государственности.
При победе Антанты массив колонистов неподалеку от фронта более не мог увидеть никаких альтернатив своей советской автономии, хотя колонисты сопротивлялись большевизму и разверстке, как и другие держатели хлеба. Летом 1918-го выступления астраханских казаков, колонистов и крестьян возникали по своим линиям солидарности, не слившись в общее движение. Сословные и национальные различия требовали более длительных коммуникаций. А именно такое развитие событий могло стать главной предпосылкой для взятия Саратова скромными силами Комуча.
Новый удар будет нанесен белыми уже летом 1919 г. с юга, силами Кавказской армии. Интересно, что генерал А.И. Андогский в июне 1919 г. был преисполнен самых радужных ожиданий, имея в виду в том числе объединение ВСЮР с наступающими петлюровцами. «Большевики вопиют о грозной опасности, нависшей над Харьковом, Воронежем и от Царицына над Саратовом», – писал он в июне 1919 г.92 Однако выход на Волгу и попытки переброситься в Заволжье дали только неоправданный расход сил. Реальное соединение с белым Восточным фронтом уже было невозможно. Далее Камышина продвинуться не удалось. Фактор колонистов в парадигме борьбы против «германо-большевизма» никак не выглядел союзным и перспективным. Саратов превратился лишь в географический пункт из «Московской директивы».
История Саратовского корпуса
Юг Саратовской губернии: села, отряды, восстания
Местнические настроения конца 1917–1918 гг. соответствовали раннему этапу революции, которая отдавала, освобождала, снимала ответственность. Советские и несоветские республики возникали усилиями сверху и снизу. Демобилизация старой армии давала жизнь новым вооруженным формированиям. Так, 2 января 1918 г. жители стали разоружать казачий батальон на ст. Себряково. Прибывший из Урюпина партизанский отряд Стеньки Разина и некая добровольческая команда со станции Арчеда водворили порядок93. Разнуздывались страсти: 27 мая 1918 г. на станции Качалино был убит самосудом Ипполит Персидский из станицы Пичужинской, представитель разветвленной казачьей фамилии94.
Дон изначально не признал власти совнаркома и обособился, став прибежищем первых поднявших оружие против большевиков. В то же время остро встал давний вопрос о казаках и иногородних. Программа «паритета» при А.М. Каледине провалилась, и уже после Большого восстания новый атаман П.Н. Краснов стал выстраивать сословную диктатуру, казачью государственность, открывая двери в казачье сословие тем неказакам, кто службой докажет преданность Дону. Это государственное строительство вызвало немало недоумений и насмешек, однако трудно не признать, что в административном и военно-административном отношении и даже в выстраивании правопорядка красновский Дон смог добиться удивительно многого.
В числе прочего возник вопрос о границах, дипломатических отношениях с соседями, статусе казаков как народа. Имперская корректность исчезла, и начались парадоксы. У красного казака Ф.К. Миронова единственная конная часть – дивизион имени К. Булавина. Один из противников Миронова Терентий Стариков – убежденный казакиец в эмиграции, много и комплиментарно писал о Кондратии Булавине в казачьей прессе. В 1917-м один из ударных батальонов носил имя Степана Разина – анафематствованного церковью разбойника, существовал и казачий партизанский отряд того же имени.
Официоз – «Донские ведомости» – уже в 1919 г. писал о нелепости проводить границу Области войска Донского в 20–25 километрах от Волги, лишая Область выхода на речной путь. Впоследствии, в казачьей прессе Зарубежья, вопросы о границах, о царском расказачивании, о соотношении Московии и Поля будут подниматься неоднократно. И. Буданов подробно исследовал исторические пределы Дона и получил такую картину. В XVI столетии южная граница Московского царства проходила по линии Алатырь – Темников – Кадом – Шацк – Ряжск – Данков – Епифань – Пронск – Михайлов – Дедилов – Новосиль – Мценск – Новгород-Северский – Рыльск – Путивль. Соответственно, далее находилось казачье Поле, земли казачьего присуда. По мнению автора, казаки владели правым берегом Волги с Камышином и простирали свои владения до Вольска