[31]. При этом они забывают, что во Франции это право действует в полной мере.
В этих общинах Брюссельского региона (не во всех: в старом промышленном Дрогенбосе, например, мир и равновесие интересов сохраняют двуязычные патриархальные бургомистры) фламандское понимание привилегий прямо противоположно валлонскому. Фламандцы считают, что привилегии означают закрепленную законом дружественность. Люди, говорящие на другом языке, переселяются жить в наши деревни. Мы немного поможем им, чтобы со временем они адаптировались к новым условиям. Привилегии — это временная, переходная система. Франкофоны, со своей стороны, считают, что привилегии дают человеку право беспрепятственно и всюду говорить на своем языке, что это право должно оставаться неприкосновенным и даже быть расширено. Они требуют привилегий для большего количества общин, в большем формате и навсегда. Они требуют таких же прав для франкофонов в Брюссельском регионе, какие имеют фламандцы в самом Брюсселе. Они считают, что проявляют уступчивость, потому что в общинах Брюссельского региона, которые официально причислены к нидерландскоязычным, процент франкофонов бывает порой выше, чем процент фламандцев в Брюсселе. То есть привилегии — это постоянное право, закрепленное теперь и в государственной реформе.
Обе интерпретации хромают.
Фламандцы игнорируют реальность. Франкофонам не нужно адаптироваться, вот и всё. С какой стати? Соседство Брюсселя обеспечивает им возможность сохранять свой язык, здесь у них свои клубы, объединения; их привилегии, так сказать, забетонированы; они получают поддержку от быстрорастущей группы состоятельных переселенцев из-за рубежа, которым слишком хорошо живется, чтобы еще учить нидерландский, и поэтому фламандцы охотно усваивают непонимание франкофонов и пренебрежение к ним. Кроме того, в законе нигде не прописано, что привилегии — временная мера.
Со своей стороны, франкофоны думают и говорят, что выступают за свободу, тогда как сами не признают свободу других. За два столетия офранцуженный Брюссель стал олицетворением грубой силы, лишения средств к существованию, безграничного пренебрежения к языку маленького человека. И это столица двуязычного государства! Фламандское меньшинство здесь особо опекается, в качестве компенсации за особую опеку, предоставляемую франкоязычному меньшинству в масштабах страны. Фламандцам, живущим на окраинах, это известно, и они никогда не предоставят франкофонам такие же права, какими пользуются фламандцы Брюсселя.
С 2002 года данная проблема стала щекотливой. В этом году правительство провело реформу избирательных округов. Раньше они имели с провинциями (административными округами) общие границы. Теперь они должны были совпадать с провинциями, кроме выборов в сенат и Европарламент, когда голосование проводилось в едином нидерландскоязычном и едином франкоязычном округах.
В БХВ эти округа перекрывали друг друга, и в этом была загвоздка. Кроме того, в Халле-Вилворде, то есть как бы на территории Фландрии, в выборах в сенат и Европарламент могли участвовать как валлоны, так и франкофоны, тогда как нидерландскоязычные избиратели не имели права голосовать на валлонской территории. К этому добавилось еще одно обстоятельство. Для федеральных выборов в наш парламент действовали две различные выборные схемы — одна для граждан Фламандского Брабанта, где голосовать нужно было по старым округам, и одна для граждан остальной части страны, где голосовали согласно новому территориальному делению. Кроме того, на выборах во всей стране был введен пятипроцентный проходной барьер. Но в БХВ и примыкающих к нему округах он касался отдельно результатов голосования по франкоязычным и отдельно по нидерландскоязычным спискам, и это отличалось от порядка, предусмотренного по всей стране. Неудивительно, что через год Конституционный суд комплексным постановлением объемом в сорок страниц отправил всю эту систему в мусорную корзину. Суд, однако, оставил в силе Закон о выборах 2002 года. В течение четырех лет в него следовало внести необходимые изменения. Ни они так и не были внесены, и в 2010 году, через семь лет после конституционного запрета, Бельгия как ни в чем ни бывало вновь организовала выборы. БХВ так или иначе должен расколоться, и никто до сих пор не нашел удовлетворительного решения этой проблемы. На мой взгляд, во всех городах и селах нужно развесить большие объявления следующего содержания:
СРОЧНО! БХВ ТРЕБУЕТСЯ ПОМОЩЬ!
Вознаграждение: 1 миллион евро!!!!!!!!!!
Обращаться по адресу: Брюссель, Королевский дворец. Спросить Альберта[32].
Дома мы выписывали кроме прочего «Либр Бельжик», эту добропорядочную, ультраконсервативную, католическую, роялистскую газету, наследницу патриотического листка времен Первой мировой войны. У нее были тысячи фламандских подписчиков. Эту газету читали франкоязычные фламандцы из хороших домов (разве были другие?) Гента, Брюгге и Антверпена, не говоря уже обо всех тех, кто, как мы, не говорили по-французски. Впрочем, ей я обязан умением свободно читать по-французски так же, как по-нидерландски.
В 1961 и 1962 годах я читал в «Либр» ежедневную рубрику на второй странице, где эта солидная газета с жаром выступала против «установления языковой границы». Редакции представлялась неприемлемой идея о разделе Бельгии на две или даже три языковые зоны. В письмах читателей, добропорядочных бюргеров из фламандских городов и сел, сквозил ужас от одной только мысли, что теперь все будут считать их нидерландскоязычными и они не смогут общаться на французском в правлении общины или на почте. Теперь, спустя полвека, такая реакция кажется далекой от реальности. Языковая граница сложилась более тысячи лет назад, так почему же не признать ее официально?
Однако дело этим не ограничивалось. С 1962 года должны были совпасть две языковые границы: фактическая, древнейшая географическая граница, и граница юридическая, но в то же время во Фландрии социальная граница между состоятельными франкоговорящими прослойками и простыми людьми должна была исчезнуть.
Вплоть до ХХ века граница между французским и нидерландским языками пролегала внутри Французской Республики, где-то между Дюнкерком, Касселем и полоской земли к северу от Лилля. Теперь она сместилась непосредственно к государственной границе между Королевством Бельгия и Французской Республикой, то есть к границе между Западной Фландрией и Северным департаментом Франции. В таких городках, как Стенворд, Азбрук или Ворму, слышишь только французскую речь. Это результат насилия и террора в школах, где введен запрет говорить по-фламандски. Во всех регионах, где говорят на других языках, Французская Республика ввела политику принудительной унификации (gleichschaltung), прежде всего посредством общеобразовательных учреждений, административных органов и армии. ХХ век довел дело до конца с помощью радио, телевидения, автомобилей и дорожной сети. Французская политика ассимиляции удалась как нельзя лучше: в Северном департаменте так же успешно, как и в остальных регионах, где говорят на других языках кроме французского, и это немаловажное достижение, если вспомнить, что в 1835 году только 23 департамента из 90 говорили на французском.
В Бельгии языковая граница оставалась почти всюду постоянной. Ее подвижки на протяжении тысячи лет были минимальными. Так, в Брабанте в ХУП — ХУШ веках почти незаметно стали франкоязычными Верхний и Нижний Хейлиссен (Элесин). В Мускруне в 1846 году больше 90% жителей говорили на пикардийском диалекте французского, но население стало частично двуязычным из-за притока текстильщиков из Западной Фландрии. В западнофламандской деревне Реккем, расположенной на границе с Францией, в 1846 году было 67% франкофонов, в Спире даже 90%. Теперь Реккем, несомненно, фламандская деревня, а Спире — фламандская с привилегиями. Существуют поселки с чисто нидерландскими названиями, где с незапамятных времен говорят на валлонском или французском. Пожалуй, самый известный пример — Ватерлоо, но это не единственный случай.
Бельгия обладала средством, позволяющим узнать число говорящих на французском, нидерландском или немецком. Власти регулярно устраивали параллельно переписи населения опрос по языкам. Этим опросам не всегда можно было доверять. Первый из них состоялся по инициативе Адольфа Кетеле, директора Королевской обсерватории и изобретателя статистики. Этот гениальный франкоговорящий ученый из Гента побудил бельгийское правительство учредить в 1841 году Центральную комиссию по статистике. Эта комиссия, в частности, должна была точно установить, как обстоит дело с используемыми в Бельгии языками. Господа из Комиссии беспечно исповедовали позитивистскую веру в благую силу цифр и в то, что наука — двигатель прогресса человечества.
При первом подсчете языков в 1846 году были допущены ошибки. Меня удивляет скудость результатов. Интерес к языку простого человека был в новинку, и подсчет того, кто и как говорит, считался революционной идеей. Средствам не хватало точности, расстояния (измеряемые временем) были колоссальными, контроль — примитивным. Несмотря на эти недостатки, языковая перепись 1846 года до сих пор считается самой надежной из всех: ее итоги большей частью совпадают с позднейшими научными данными. Это отнюдь не антиваллонское утверждение. Выше я приводил пример с Реккемом. Существовали и другие общины, где тогда большинство было франкоязычным, как, например, в Зандфорде, и которые ныне живут на фламандской земле.
Впоследствии точность языковой статистики стала убывать. В 1846 году Кетеле и его комиссары поставили перед гражданами вопрос, на каком языке они говорят в повседневной жизни. Позже спрашивали также, каким из трех национальных языков владеет данный гражданин. Вслед за этим число говорящих на нидерландском сразу же понизилось в пользу двуязычных. С 1910 года в анкету вошел вопрос: на каком языке чаще всего говорит данное лицо? Постепенно языковой опрос превратился в референдум, прежде всего потому, что начиная с 1932 года официальный язык общины менялся, если в ней не менее 30% граждан говорили на другом языке. Благодаря этой контаминации языковая перепись мутировала и стала средством политики, а значит, объектом манипуляций. Иногда счетчики прибегали к давлению, чтобы опрошенные указывали французский вместо нидерландского; формулировки искажались, как, например, в приграничн