В деревнях язык отличал барона от крестьян, доктора и нотариуса от неграмотных недочеловеков. В городах привилегированный средний класс разговаривал на французском, а те, кто классом пониже, старались как могли за ним тянуться. Гентский франкофон, повсюду с гордостью называющий себя фламандцем, как-то выдал мне фразу (на французском, разумеется), суммирующую суть социальной границы языка: «На фламандском говорили с животными и слугами. Именно в такой последовательности». Произнося эти слова, он не мог сдержать слез раскаяния.
В 1973 году был подготовлен Сентябрьский декрет, по которому в качестве делового языка и языка обучения во Фландрии утверждался нидерландский. По мнению франкоговорящих, это было недопустимым нарушением свободы языка. Наверное, франкофоны считали верхом языковой свободы то, что спустя более ста сорока лет независимости директор фабрики в Остенде или Турнхауте мог по-французски бранить свой персонал и на французском же доводить до сведения наемных работников различные циркуляры и распоряжения. Хозяева всегда и везде бывают более правы, чем подчиненные, всегда и везде они предоставляют себе больше свободы.
В провинциях Фландрии линия, разделяющая во всем мире хозяев и подчиненных, делит их совместно с языковой границей. На любом предприятии говорящий по-французски был шефом или по крайней мере членом правления, а говорящий по-нидерландски находился у него в подчинении. Соотношение господин-слуга начало меняться только в 1970-е годы. Деловая жизнь Фландрии, естественно, осталась такой же капиталистической, как и прежде. Только шеф теперь чаще всего говорит на языке своих подчиненных, даже чаще, чем в Нидерландах. Потому что у нас он может говорить на том же диалекте и с тем же акцентом.
В последние годы наблюдается новое и чрезвычайно странное для Фландрии явление. С персоналом строго воспрещается говорить по-французски, но зато можно спокойно говорить по-английски. Раньше правоверного фламандца возмущало, что всякого рода управы заседают на французском. Раньше законопослушный франкоговорящий фламандский буржуа возмущался, что ему приходится обращаться к партнерам на нидерландском. Теперь же все они бодро, покорно и единодушно говорят по-английски, если, конечно, можно принимать за английский извергаемую ими нечленораздельную звуковую кашу.
В повседневной жизни этот поворот совершался весьма живописно. Вас уже не смерят презрительным взглядом, если вы придете в дорогой магазин и закажете что-то на нидерландском. Во Фландрии французский совершенно исчез из публичной жизни. Он отступил в гольф-клубы, в домашний круг, в семейные праздники. Во Фландрии французский стал частным языком. Он функционирует здесь еще пока что как некий код, например, для новогодней поздравительной открытки, которую бургомистр какой-нибудь общины к северу от Антверпена посылает семейной паре, живущей в другой общине к северу от Антверпена.
Языком знати во Фландрии остается преимущественно французский. Высшее сословие, конечно, знает нидерландский, чтобы не рисковать своим исключительным положением в банках и деловой жизни. Необходимость в двуязычии начинает уже пробиваться в Валлонию и, что еще совсем недавно казалось химерой, в дома брюссельской буржуазии. Эта скрытая франкофония во Фландрии — отголосок прошлого, и я ее не осуждаю. Трудно регламентировать приватное использование языка рамками закона, не впадая при этом в докучное принуждение. И если даже вы будете запрещать французский в каких-либо кругах, чего бы мне не хотелось, высшие классы найдут способ отличаться от низших. Бельгийская история такова, какова есть. Во Фландрии высшие классы и знать больше двух столетий воображали, что они отличаются от низших сословий своим французским языком. Говорить на нидерландском — о нет, фи, какая неотесанность! На аристократическом рауте вы можете громко прихлебывать свой суп или говорить на нидерландском, но это не комильфо.
Конца всему подобному пока что не видно. Правда, теперь буржуазия и благородные сословия больше не делают вид, что языка простонародья не существует. Язык регулирует публичную жизнь. А наше несправедливое и унизительное прошлое оставило нам одно большое преимущество. Мы знакомы с французским — языком близких соседей. Мы обязаны культивировать знание этого языка. Не у каждого есть такая возможность — бесплатно, в обычной школе, в повседневном окружении познавать этот сильно отличающийся соседский язык. К тому же он по-прежнему остается мировым языком, а для нас — желанным противовесом плоскому империализму английского (которым мы тоже владеем). Во Фландрии французский больше не угрожает нидерландскому. Сегодня сами фламандцы — угроза собственному языку.
Нидерландский язык[34]
Первая история. Начало 80-х.
У меня дома сидят за теплой беседой нидерландские друзья. Кофе, пиво, можжевеловка, пирожные, зрелый сыр с плесенью. Все мои гости живут в Брюсселе и его окрестностях, некоторые уже много лет. Мы говорим о нидерландской школе в Брюсселе. В эту школу ходили мои дети. Она расположена прямо за углом, в пяти минутах от нас, и к бельгийским детям там всегда относились очень доброжелательно. Одна приветливая дама говорит мне с жутким рандстадским[35] акцентом: «Я нахожу, что дети здесь очень прилично говорят по-нидерландски, даже бельгийские, почти без акцента. Ну разумеется, учителя тоже говорят без акцента». Лично у меня есть ощущение, что мои дети приносят из школы грубый акцент столичного «Радио Хилверсум», но я от этого не страдаю. Спрашиваю даму: «А я, по-вашему, тоже говорю с акцентом?» Она смотрит на меня удивленно и слегка насмешливо: «Ну конечно, ведь вы говорите по-фламандски».
Вторая история. Начало 70-х.
Письменный экзамен в Лёвенском университете. Поскольку студенты, изучающие общественные науки, должны прилично знать нидерландский, для них предусмотрен экзамен. Сдать его для них — пара пустяков. Они прекрасно владеют нидерландским: как-никак это их родной язык.
Им предлагают текст, который нужно исправить. Это целый набор ошибок — бельгицизмов, а также обиходных слов и выражений, несвойственных нидерландскому языку. Довольные студенты выходят из аудитории, где они корпели целый час. Никаких проблем, текст проще простого, всегда бы такие экзамены.
Через неделю вывешивают результаты. По пути в экзаменационную комиссию — крики и шепот, возмущение, изумление. Студенты сравнивают работы друг друга. Удивление только нарастает. Неужели ни один не справился, неужели в самом деле никто? Председатель студсовета идет выяснять, в чем дело. Да нет, говорит секретарь комиссии, одному удалось. Вон тому молодому человеку, который так красиво говорит; остальным шестидесяти — «неуд». Сам не могу понять, в чем дело.
Высокомерная глухота «голландца», самодовольство фламандца. Нидерландец, долгие годы проживший в Брюсселе, все еще думает, что нидерландский — это язык Королевства Нидерланды, то есть к югу от Хоогстратена на нидерландском не говорят, и что эталоном нидерландского является речь жителей Рандстада. Остальное, по его мнению, — провинциализм, отсталость, неотесанность, — и он презрительно пожимает плечами, если его упрекают в предвзятости.
Фламандец внушает себе, что десятилетия господства французского не оставили на его родном языке никаких шрамов; он подкрашивает свою речь за счет местного диалекта, но, проделав изнурительную интеллектуальную работу, чтобы безупречно говорить на нидерландском, очень сердится на претенциозных «голландцев»[36], которые этого не ценят.
«Голландский»: холодный, скупой, надменный, засоренный английскими словами.
Фламандский: примитивный, беспомощный, но не лишенный прелести.
И тот и другой мне противны. Но я люблю нидерландский.
Родившись в Брюсселе, я еще младенцем переехал в Утрехт и учился говорить в «Голландии». Мальчишкой к началу учебы в школе я снова оказался в Бельгии, где тотчас же стал «грязным голландцем» и «сырной головой». Я и был таким, но, еще не поняв этого, соскоблил сыр со своей головы.
К восемнадцати годам я уже говорил на некоем общекультурном фламандском, в котором галлицизмы роились, как личинки в падали. Проведенные в Бельгии годы сделали свое дело. Я буквально впадал в бешенство, когда все чаще начинал замечать симптомы нанесенного самому себе гигантского ущерба. Единственным утешением для меня была способность безошибочно классифицировать предметы по родам. Если верить «Идеям» Мультатули[37], в Нидерландах над этим бились весь девятнадцатый век (из-за «двуполого» определенного артикля de). Так что для меня stoel (стул) всегда мужского рода, как и man (мужчина), а tafel (стол) и vrouw (женщина) — женского. За это я благодарен Бельгии.
Я начал заново учить нидерландский, слово за словом, предложение за предложением, отвыкал от старого и приучался к новому. Мне нужен был настоящий язык, потому что моя речь им не была. Каторжный труд принес свои плоды, но полностью удовлетворительными его результаты я назвать не могу. Регулярно я ловлю себя на глубоко укоренившихся реликтах французского. Добрые голландские друзья, приезжая в Бельгию, относятся к этому с пониманием и всегда мне помогают. Но все равно это сизифов труд. Я не впитывал свою речь с молоком матери; язык, на котором я говорю и пишу, насквозь искусственный. Блуждая внутри моего языка, я должен каждую минуту остерегаться коварных грабителей. За каждое вожделение, порожденное мною в моем языке, я получал отмщение семикратно.
Мне несвойственна фламандская лень. Но мне не хочется говорить на языке Рандстада. Я не хочу терять мой язык, мои раскатистые «р», мои смягченные «г», мои кристально чистые «э» и «о». Я считаю, что они в тысячу раз музыкальнее, чем то, что принято в Голландии. Но при этом я не хочу, чтобы меня высмеивали или подвергали дискриминации.