l’indépendence réelle du pouvoir civil (реальная независимость гражданской власти), то есть к отделению церкви от государства. Они хотели, чтобы большее число людей получило избирательное право, и стремились улучшить плачевные обстоятельства жизни рабочих. Наконец, они хотели ввести государственное просвещение, независимое от церкви. Особенно важным было одно примечание: «...должно быть устранено вмешательство служителей культа». Эта глубинная проблема затянулась надолго, на сто с лишним лет, прежде чем нашла свое решение в Школьном пакте, в котором то и дело чувствовалась отрыжка старого порядка.
Ядро либеральной партии состояло из доктринеров, то есть консерваторов, но в течение XIX века партия привлекла множество прогрессивных политиков. Связующим звеном обеих группировок была оппозиция по отношению к ничего не признающей и безнадежно устаревшей диктатуре церкви в общественной жизни. Либеральная партия сохраняла свое влияние, пока избирательное право оставалось привилегией обеспеченных слоев и знати. В период с 1847 по 1884 год, более 25 лет, либералы стояли у власти одни. Потом вперед вышли гомогенные католические кабинеты. После первых выборов на основе всеобщего избирательного права для мужчин (1894) у либералов не осталось никаких видов на победу. Либерализм был преимущественно городским феноменом, но в сельской местности зачастую жил либеральный пивовар, доктор или нотариус, который дул в либеральную дуду назло католикам.
Антиклерикализм был чисто латинской чертой бельгийских либералов. Они не то чтобы взяли пример с французов — в 1846 году они были достаточно интеллигентны и динамичны, чтобы самим соображать, что к чему, но потом, после 1870 года они перешли в учение к бумагомаракам Третьей республики. Только в 60-е годы ХХ столетия они сбросили с себя антиклерикальные одежды, когда была основана Партия свободы и прогресса (ПВВ) по инициативе Омера Ванауденхове, министра и владельца обувной фабрики в брабантском городке Дист. Они расклеивали плакаты, которые должны были убедить благочестивого, но колеблющегося избирателя, что в следующее воскресенье после мессы он должен с чистой совестью проголосовать за либералов.
Секуляристский элемент (а значит, и масоны) с течением лет все больше терял свое значение. Ведущий либеральный политик Верховстадт считал секуляризм и католичество политически малозначащими категориями. У либералов, как и по всей Европе, были другие заботы: экономический рост, приватизация, низкие налоги. В последнее время наши либералы потратили много сил ради продвижения современной, нетрадиционной политической проблематики, как то эвтаназия и однополые браки. В этих последних областях бельгийское законодательство самое толерантное в мире.
Второй элемент, насколько я знаю, не встретишь нигде, разве только в Швейцарии. В Бельгии существует социальный либерализм, в сочетании с либеральными больничными фондами и особенно с таким своеобразным явлением, как либеральный профсоюз. Всеобщий центр либеральных профсоюзов Бельгии имеет аппарат из нескольких сотен тысяч сотрудников, а поскольку он много меньше «красного» или католического профсоюза, его забастовки часто отличаются большей радикальностью.
Между прочим, в Бельгии есть две либеральные партии. Дело тут не в идеологии, а в языке. В 70-е годы все партии раскололись надвое по языковой границе. Кроме того, с началом нового столетия они принялись усердно избавляться от старых названий. Фламандские либералы опередили остальных на несколько лет. Уже в 1993 году они преобразовались во «Фламандских либералов и демократов», с привеском: «Партия гражданина». Потом она станет «Открытой ФЛД». Партия использовала любую подвернувшуюся возможность затащить в свои ряды политиков из других партий, например фламандских националистов и даже одного социалиста. Франкоязычные либералы меняли свое название регулярно. Пару лет назад заглавное «Л» исчезло, партия стала называться Mouvement Reformateur («Движение за реформы») и мобилизовала в свои ряды крайних антифламандских членов Демократического фронта франкофонов, а также нескольких христианских демократов. Валлонских либералов сжигает амбиция создать широкую партию народа, более сильную и многочисленную, чем социалисты. Пока что успеха они не достигли. Во всяком случае, обе партии не изменили своего цвета и остались синими.
Бельгийский социализм родился не в каменноугольных шахтах Боринажа, не в сталелитейных заводах Льежа, а в прядильных и ткацких цехах старого фламандского текстильного города Гента. В 1857 году здесь было основано Братское сообщество ткачей Гента. Прядильщики называли себя Страждущими братьями и в этом были тысячу раз правы. Существовали тщедушные кассы взаимопомощи, собиравшие гроши с пролетариев, на чьих знаменах стояли слова «Бог и закон». Вряд ли эти в доску честные члены самых первых рабочих объединений знали слово «социализм». Большинство из них было попросту неграмотно. К примеру, нам доподлинно известно, что один из лидеров, Франсис Билен по прозвищу Крючконос, одаренный оратор, тоже не умел читать.
Фландрия была тогда преимущественно сельскохозяйственной страной, это положение изменится лишь в 1945 году. Социализм мог пустить корни только в городских центрах, таких как Гент, Антверпен, Лёвен и еще несколько других, в районе Рюпеля с его кирпичными заводами или в Менене на французской границе. Довольно долгое время бельгийский социализм был синонимом валлонского социализма. Валлония — один из старейших промышленных регионов Европы. Среди дымящих, грохочущих, огнедышащих фабрик и заводов Валлонии в 1886 году погибли 24 человека, когда голодные трудяги вышли на улицу с требованием работы, хлеба и всеобщего избирательного права. В 1894 году все мужчины могли наконец голосовать согласно крайне запутанной системе, по которой люди с дипломами или приличным состоянием получали два или даже три голоса. Бельгийская партия членов профсоюзов получила места в валлонских местных органах. Даже большой гентский демагог Эдье Анселе был избран в Льеже.
Последствия этого для Фландрии и фламандцев трудно переоценить. Для эмансипации фламандского народа социализм ничего не значил: во Фландрии жили крестьяне, во Фландрии хозяином был пастор. Социализм был движением промышленных рабочих и очень скоро перенял антиклерикальные требования радикальных либералов. В 1868 году Братство ткачей Гента сменило свой регламент. Согласно новой статье 33 каждый год они устраивали бал. Раньше они ходили на мессу.
Затем Фламандское движение за эмансипацию очень быстро пошло в клерикальном направлении, а позже, в 30-е годы ХХ века, даже съехало в авторитарный фарватер. Фламандский социализм не мог этому противостоять, он был слишком слаб. Только в конце ХХ века фламандский социализм преодолеет свою затаенную, глубоко укоренившуюся неприязнь ко всему, что пахнет католицизмом, причем на удивление легче всего в традиционно самой католической провинции Лимбург.
Раньше, чем в других странах Европы, социализм в Бельгии стал массовым, динамичным и эффективным конгломератом организаций: партия, профсоюз, кооперативы, больничные фонды разрослись еще перед Первой мировой войной в настоящую вертикаль. Очень скоро бельгийский социализм начал строить дворцы для рабочих. У лидеров были деньги и авангардистские вкусы. Они делали заказы лучшим архитекторам на строительство народных и ночлежных домов. Они обращались к архитекторам в масонских ложах, где с XIX века стали собираться либералы и социалисты. Там они объединялись для общей борьбы против всесилия католической церкви. Народный дом в Брюсселе стал известен на весь мир как грустный пример социалистической культуры и ее упадка. Выстроенный в 1895 году под влиянием старого «красного» патрона Эмиля Вандервельде по планам виднейшего архитектора ар-нуво Виктора Орта, он был снесен в 1965 году, несмотря на громкие протесты мировой общественности. Нувориши-бонзы воздвигли на его месте уродливую башню, памятник своего безвкусия, мании величия и недальновидности. Зато в Генте еще и сегодня можно выпить чашку кофе в роскошном здании «Вперед». Теперь это центр искусств. В театре ставят авангардистские спектакли, здесь есть джаз, радио; танцы проходят на международном уровне.
Социализм был вначале общественным движением. Кооперативов больше нет. Есть молодежное движение «Красные соколы», есть «Устремленные вперед женщины», но они не выдерживают сравнения с массовостью христианского движения. За пределами Бельгии мало кому известно, что социализм здесь по-прежнему является массовым движением. Это достигнуто в первую очередь благодаря Всеобщей федерации труда (АБВВ). В ней более миллиона членов и при этом она не самая крупная в стране.
Вопреки навязчивому предубеждению АБВВ не является «валлонским бастионом». В ней примерно поровну членов из Фландрии и Валлонии. Перед Второй мировой войной вступить в нее можно было только через Партию труда. Это в прошлом. АБВВ, какой мы ее знаем, возникла после освобождения от слияния старого влиятельного социал-демократического профсоюза с другими движениями, коммунистическими боевыми комитетами, особенно активно показавшими себя в рядах Сопротивления, а также примкнувшими к ним анархо-синдикалистами. Исключительная связь с социалистической партией утратила свое значение. Но начиная с 1947 года коммунистов стали безжалостно вычищать с руководящих позиций. Я знал одну старую, очень дельную секретаршу из провинциального управления в Брюсселе, она была худой как щепка. За ее спиной шептались, что раньше она была коммунисткой. В 1948 году секретарь профсоюза сказала ей: «Или ты вступаешь в соцпартию, или я вышвырну тебя за дверь».
Но АБВВ тоже не в силах противостоять регионализации. Одна ее часть — «Межрегиональная валлонская», другая — «Межпровинциальная фламандская». Провинциальная структуризация порождает словесных монстров. И все же в профсоюзе не угасает солидарность со всеми трудящимися. Фламандские металлисты под красными флагами идут в одном строю с валлонскими сталелитейщиками. Кстати, не нужно представлять себе профсоюзного лидера как бравого вожака с засученными рукавами и агрессивным взглядом. Нынешний секретарь профсоюза чаще всего имеет университетский диплом. А на фламандской стороне еще до недавнего времени делами заправляла женщина.