квидация Бельгии и учреждение независимой Фландрии. В этом пункте их опередили демократические националисты из Н-ВА.
В 2010 году десятки тысяч избирателей с чувством облегчения прокатили Блок на выборах. Все они были профламандски настроены и не свободны от старых разочарований, однако правоэкстремистская суть Фламандского блока, его грубый расизм и неукротимая ненависть к иностранцам стали им поперек горла.
Некоторое время казалось, что Блок высосал из Фландрии всю желчь ненависти. Не горит фонарь на моей улице — голосую за Блок. Забывает газета «Де Стандаард» старые лозунги вроде «Всё для Фландрии, Фландрия за Христа» — голосую за Блок. Увижу на террасе кафе марокканца, пьющего пиво (не хочет работать, лодырь, пропивает мои денежки) — голосую за Блок. Р1оуе ? Соуете 1<л.1го! («Дождь идет? Это потому что правительство никуда не годится!») — говорят в Италии. Каждый четвертый фламандец думал так же и так же голосовал.
Старые обиды, новые обиды — к тому же действовали еще избирательная повинность и, не забывайте, традиционная аполитичность. Если партия с такой структурой и не в состоянии набрать голосов, она вообще не заслуживает внимания. Фламандский блок сделал это, и, казалось, его уже никому не остановить.
В 2004 году Апелляционный суд Гента вынес Фламандскому блоку обвинительный приговор за расизм. Тотчас на судей посыпались обвинения в постыдной необъективности. Не был ли один из судей франкофоном? Таких еще можно отыскать во Фландрии, хотя они говорят на нидерландском. Лидеры партии — господа Девинтер, Ванхеке и Аннеманс разыграли поруганную невинность. По словам Геролфа Аннеманса, партия выступала
«...за власть для не имеющих власти, за надежду для лишенных надежды».
За приговором последовал настоящий триумф на выборах. И вот Филип Девинтер берет слово:
«Пока судья выносил нам приговор, избиратель нас оправдал».
Партия подала кассационную жалобу — последний козырь в бельгийском законодательстве. Кассационный суд, однако, решает вопросы чисто процедурные, а не по существу дела. Согласно его постановлению, никаких нарушений процедуры допущено не было. Приговор в полном объеме был оставлен в силе.
Фламандский блок не мешкая сменил свое имя на «Фламандский интерес» (ВБ). В консервативных фламандских кругах вначале раздался вздох облегчения: Блок наконец-то должен очиститься от грязи расизма и переформатироваться в цивилизованную, мускулистую консервативную партию. Новая, свежая, приличная правая партия могла бы без проблем участвовать в распределении власти. Я не возлагал тогда на это никаких упований. Без расизма Блок сразу сдуется. И вот на конгрессе в честь основания «Фламандского интереса» тогдашний председатель партии Ванхеке заявляет:
«Мы меняем наше название, но не наши домены».
Эти домены много старше «Фламандского интереса» и еще грязнее. Не случайно ВБ выбрал своей новенькой эмблемой силуэт Льва Фландрии, многие годы используемый Фондом Святого Мартина — союзом ветеранов Восточного фронта. Партия никогда не отсекала своих фашистских корней. Достичь своих максимальных размеров ВБ может, только проповедуя ненависть, ненависть как испарение страха.
Партия вроде ВБ, которая благодаря «санитарному кордону» никогда не могла оказывать избирателям политических услуг, обычно ожидаемых бельгийцами от своих партий, — провернуть дельце, устроить на работу, уладить шумок — остается на плаву, пока она выигрывает выборы. Неудача на выборах — угроза для любой демократической партии.
Тем более для фашиствующей партии типа ВБ. И вот господа Девинтер, Ванхеке, Аннеманс и всякая мелюзга кувыркаются в подковерной схватке. В их распоряжении имелось секретное оружие: красивая, умная, воинственная «железная леди», мефрау Мари-Роз Морель. Но она сумела разогнать этот партийный триумвират.
Она умерла от рака, тридцати восьми лет от роду, оставив двоих детей. Незадолго до смерти она заключила брак с Франком Ванхеке. Он, экс-председатель, повернулся к ВБ спиной, она покинула партию еще раньше. На ее отпевание в антверпенском соборе верхушка ВБ не была приглашена. Так хотела она сама, и никто иной. Однако в первом ряду сидел Барт Де Вевер, друг из давно минувших дней. Я считал предосудительными политические идеи мефрау Морель, но всегда восхищался силой духа, которую она проявила, борясь со своим ужасным недугом. И наверное, добавлю шепотом, мы должны быть благодарны Мари-Роз Морель за ее последнее волеизъявление.
Эпилог
В воскресенье 23 января 2011 года 40 тысяч человек прошли парадом через продуваемые ветром проспекты Брюсселя. Они не несли с собой знамена партий или профсоюзов. Они собрались вместе через Твиттер и Фейсбук. Или услышали о демонстрации по радио, телевидению или на улице. О скандировании лозунгов не договаривались. О надписях на транспарантах тоже. Ничего похожего. Тут Брюссель обошел Тунис и Каир: разумеется, это Бельгия в миниатюре и причем без всякого насилия. В тот день демонстранты требовали правительства. И поскорее.
Сколько еще можно мучить бельгийцев, пока они массой не выйдут на улицы требовать правительства? Пока ты еще не научился ходить на горшочек, твои родители, бабушка с дедушкой, дяди и тети расскажут тебе, что страной беспрерывно правит банда надувателей и хапуг. Ответ гласит: над Бельгией надо очень долго издеваться. Месяцами скандалить из-за всякой мелочи. Месяцами бессовестно играть с мыслью, что страна может развалиться на куски.
Демонстранты ясно показали, что хотят сохранения страны. В толпе было много молодежи. Спонтанное движение, а не организованный взрыв шутовского патриотизма. Причем, надо заметить, наша любовь к отечеству особого рода. Она практична. В Бельгии национальный триколор изображают на половиках.
Правительство пало в апреле 2010 года. Выборы состоялись в июне. Пока что не произошло ничего особенного. Демократическая рутина. Но когда я пишу эти строки в мае 2011 года, правительство все еще собирается в отставку. Бельгийцы народ до отупения уравновешенный. У них есть два афоризма: «Не толкайте бабушку в крапиву» и «Чересчур — это слишком много».
Разумеется, деловая жизнь кипит, бюджет превосходно осваивается, наше председательство в Евросоюзе прошло без замечаний. Мы пашем даже лучше без так называемого правительства.
Всё это так. Отчасти. Решения более деловиты, не пронизаны политикой. Не хватает только замаха на длительную перспективу. Этого всегда недоставало бельгийцам. Затянуть любое дело — вот в чем наша сильная сторона. Жгучие вопросы годами остаются без ответа. К примеру, как нам защитить от нападок государство всеобщего благоденствия? Как наша страна, не имея источников энергии и минеральных ресурсов, освоит экологически чистое производство завтрашнего дня? Как нам упрятать за решетку финансовых стервятников?
Бельгийским Яну Как Все и Доре Середнячке это не нравится. Согласно новейшим серьезным европейским опросам, бельгийцы в последнее время проявляют очень большую озабоченность политикой. Не безработица или пенсии, нет, именно состояние политики представляется всем самой острой проблемой, какой никогда еще не бывало у граждан соседних стран. Эзотерические тайны финансирования, конфедерализм и проблема БХВ — во всем этом обычный мужчина или женщина не смыслят ни бельмеса. А кто смыслит?
Но уж если медленно запрягают, то быстро поедут, не так ли? Это еще один народный афоризм, и мы боимся, что отечество так и поступит. У бельгийца темно-коричневое предчувствие, и оно ему не нравится. Он бранится и больше не держит язык за зубами. В Бельгии происходит чудо, но оно не радует. Провальная политика политизировала обычно безразличного бельгийца, как никогда прежде. И вот он выходит на улицу, требует правительства и настаивает, чтобы Бельгия оставалась в целости.
Мы справедливо гордимся когортой художников мирового формата. Анна Тереза де Кеерсмакер, Ян Фабр, Поль ван Невель, Филипп Хенневеге, Люк Тейманс, Арно, братья Дарденн... Хватит бахвальства, не люблю преувеличивать. Художники, когда их это касается, тоже повторяют: Бельгии быть! Эта страна — краеугольный камень общеевропейской конструкции. Бельгия — модель и эталон Европы, где трутся друг о друга север и юг, где германская и латинская сущности обнюхивают одна другую, хотя и морщат носы. Но мы уже больше ста восьмидесяти лет верим, что это не повод хватать друг друга за горло.
Если обеим сторонам в Бельгии нельзя жить беспечно и дремотно, как же тогда, скажите мне, ужиться всем в Европе? А если Бельгия совершит над собой смертоубийство? Даже если Бельгия развалится, фламандцы, валлоны и брюссельцы просто останутся жить там, где жили. Останутся соседями и должны будут улаживать взаимные неурядицы.
Если моя страна развалится, по Европе прокатится эффект домино. Мы даже не знаем, сколько регионов почувствуют себя вправе требовать независимости. В Барселоне, Эдинбурге, Бильбао, Падании хорошо знают Бельгию, много лучше, чем технократы из Европейской комиссии. Сепаратисты сидят и ждут своего часа в каждом городе, в каждой области. Если Бельгии конец, то пришла наша очередь, думают каталонцы, баски, шотландцы, северные итальянцы и др. Потому что и они тоже, как и фламандские националисты, хотят избавиться от солидарности с малообеспеченными соседями. Хотят приберечь свои денежки для себя. Вот такая угрожающая перспектива.
Франко-ливанский писатель Амин Малуф выпустил книгу под названием «Убивающая идентичность». Он пишет, что одностороннее определение идентичности ведет к убийствам и кровопролитию. Ему, ливанцу, это хорошо знакомо. Малуф выступает за многозначную идентичность. Она подразумевает, а не исключает, что можно быть и таким, и сяким, а не только тем или этим. Вот в чем должна таиться суть Бельгии, ее красота, ее вызов, ее призвание. Но мы, кажется, все дальше уходим от этого.
Если исчезнет страна, то исчезнет и постоянный мигающий аварийный сигнал из Европы, предупреждающий нас: смотрите, как непрочно и хрупко сосуществование разных языков и культур. Смотрите, как оно завораживает. Как оно эмоционально. Как с ним бывает трудно. Как оно раздражает.