Но в конверте оказалось письмо: вежливое, рассудочное, начатое с «Милая Маша!». Мапа опустилась с листком прямо на пол. Поджала ноги.
Завещаю тебе в твое пожизненное владение дачу мою в Ялте, деньги и доход с драматических произведений, – писал брат. – А жене моей Ольге Леонардовне – дачу в Гурзуфе и пять тысяч рублей.
Мапа поморщилась. Ольга звала Гурзуф «дырой» и «саклей».
Недвижимое имущество, если пожелаешь, можешь продать, – теперь Антоша словно утешал ее. – Выдай брату Александру три тысячи, Ивану – пять тысяч, и Михаилу – три тысячи, Алексею Долженко – одну тысячу, и Елене Чеховой (Лёле), если она не выйдет замуж, – одну тысячу рублей.
Отбивка. Пропуск строки. Как вдох.
После твоей смерти и смерти матери всё, что окажется, кроме дохода с пьес, поступает в распоряжение таганрогского городского управления на нужды народного образования, доход же с пьес – брату Ивану, а после его, Ивана, смерти – таганрогскому городскому управлению на те же нужды по народному образованию.
Дальше веселое расположение духа опять возвращалось к Антоше.
Я обещал крестьянам села Мелихово 100 рублей – на уплату за шоссе; обещал также Гавриилу Алексеевичу Харченко (Харьков, Москалевка) платить за его старшую дочь в гимназию до тех пор, пока ее не освободят от платы за учение.
Так Мапа читала, по строкам и между строк, и другие письма брата, которые писал ей из Ниццы или отсюда, из Ялты, в Мелихово. В письмах он был тот самый, ее любимый Антоша. И его рассказы она высоко ценила, а вот в пьесах брат словно подыгрывал своей Ольге.
Помогай бедным. Береги мать. Живите мирно.
На этом брат поставил точку и знакомую струящуюся подпись.
Интересно, как он пишет Ольге? Манерничает, поди.
Господи, о чем она вообще. Брат, Антоша, отдал ей всё. «Маша у нас хозяйка», – так он всегда говорил, и теперь в ушах зазвучал его тихий баритон.
В нее, омытую слезами, возвращалась жизнь.
Хозяйка – она, Ольга – гостья. Погостит и уедет.
Заблистала надежда, что теперь Ольга исчезнет навсегда…
Ольга столкнулась с Мапой на втором этаже. В узком коридоре они никак не могли разминуться, словно каждая пыталась обойти свое отражение в зеркале. Как на грех, обе сегодня в голубом. Голубые героини, мелькнуло у Ольги.
– Вам помочь перенести вещи? – спросила Мапа очень спокойно.
Ольга, готовившаяся к ссоре, отпрянула от нее, проблеяла:
– Не-е-ет.
Черт.
– Пойдемте, я покажу вам вашу новую комнату.
Мапа поднималась первая. Ольга недоумевала: в чем сила этой женщины? Она отобрала у нее брата, Бунин сбежал, мамаша, Евгения Яковлевна, соратник так себе, Ольга как жена имеет больше прав на всё чеховское имущество… А ведь Мапа, лишившись всего, держится барыней.
Дай срок – я и сад этот прорежу, понаставлю беседок, лужайку выделю для лаун-тенниса. «Или всё курортникам сдам!» – хотелось крикнуть Ольге. Стук каблучков Мапы по лестнице напомнил удары топора. Ольга подумала: изображала бы Мапа царицу, если бы за окном сейчас рубили сад? Единственное дерево, которое Ольга полюбила, – груша у скамейки, где она оставила Чехову письмо. Мапа всё ждет, когда этот хлыстик усохнет. А груша – крепнет.
Спальня Мапы изнутри оказалась меньше, чем Ольга рассчитывала. Она никогда раньше не стояла посреди этой комнаты с серенькими обоями, разве что просовывала голову в дверной проем после троекратного стука и Мапиного «войдите». Теперь отметила, какая тут узкая кровать; в шкаф едва ли поместится и половина ее платьев: придется держать в дорожном сундуке. Душно. Комната – под крышей, над всем домом, недаром зовется капитанский мостик. Теперь Ольга – капитан. И пусть Антон Палыч, не пожелавший расширить кровать в своей спальне, сам к ней взбирается и скрипит лестницей по ночам, если ему угодно.
Этот мужчина с узким лицом и тихим голосом, умный, гениальный, владел ею как автор, как тот, кто задаст ей новую роль, новую судьбу. Говоря его текстами, проживая написанный им образ, она отдавала ему себя. А по-супружески после случая в Ореанде у них ничего не было. На какое-то мгновение тогда она и сама пожалела, что не было никакого Памфилки, будто хотела, хотела бы родить ему сына. Может, через ребенка у нее бы вышло отлепиться от Чехова-автора и протянуть их нить в жизни, а не в тексте. Но тонул где-то бедный мальчишка, и понимать, что никогда ей его не спасти, было слишком горько. Пока спустишься с горы – всё с ним будет кончено, да еще эта преграда.
Ольга и теперь уверяла, что в нее попал грозовой удар, хоть и Чехов, и врач, поверивший ее выкидышу, считали, что она просто оступилась. Чёрта с два. Это была стена невидимых электрических разрядов. Ольгу отпружинило от нее, отбросило в сторону. Кровяной мешочек, который берегла до случая в панталонах, лопнул уже от падения. Она едва успела нащупать и вышвырнуть его за куст шиповника. И, прежде чем отключиться, приложила ладони к теплому пятну на подоле, словно там они и запачкались. Врач уверял: она была так плоха, что в сознание два дня не приходила, вроде сон глубокий и дышит еле-еле. Она видела что-то вроде галлюцинации: полуголая девочка куталась в ее синюю шаль.
Чехов как врач толковал ей потом о каком-то вегетативном состоянии, вычитанном по-немецки у Розенблата; старик в госпитале сказал: «Царица небесная, матушка, жену вам спасла».
Не так она хотела инсценировать потерю Памфилки, совсем не так.
– Вот ваш кувшин для умывания, – Мапа пристроила пузатый сосуд у трюмо.
На Мапе, поверх голубого, теперь была подаренная Ольгой крыжовенная шаль.
– Чтобы не было так жарко, я в полдень держала закрытыми шторы.
Мапа посмотрела на себя в зеркало, добавила:
– Вы были правы, в самый раз к моим глазам. Ольга?
– Что?
Ольга не могла понять: неужели этих Чеховых так воспитали? Как они не устанут держать фасон. Хотелось забраться на эту узкую лежанку с ногами, взлохматить девичий покой кружевных салфеток и прокричать на весь дом: «Я никогда не беременела! Я хочу отобрать у вас всё и жить как мне вздумается! Не по-чеховски!».
Мапа словно подслушала этот застрявший вопль, посерьезнела глазами:
– Я зимой ездила вас посмотреть в Художественный театр. Тайком от всех.
– «Дядю Ваню»?
– «Три сестры».
Ольга молчала.
– Вы великая актриса. Брат не мог бы найти актрисы лучше. Вот только…
Ольга вся подалась вперед.
– Нет, неважно. Я просто хотела сказать вам это.
Мапа вышла, тихонько запела под ней лестница. Внизу, в прихожей, возилась пришедшая из гостей мамаша. Ольга, сидя на кровати, сама не понимала, с чего у нее потекли вдруг слёзы и тягостно захотелось воды.
Вокруг говорили, что в Крыму этим летом слишком много народу. Аня с мамой стояли в очереди на «Комету» – дважды в день быстроходная лодка катала туристов до Севастополя и обратно. В толпе болтали про подводные крылья, «подушки», какие-то бесшумные моторы, мама ко всему прислушивалась – наверное, боялась.
Аня думала, что теперь можно добраться до Севастополя за два часа. Книппер, прибыв туда поездом, еще день тратила на дорогу до Ялты. Потому в переписке часто возникал этот торг: остановиться ли ей в севастопольской гостинице, но тогда Чехову ехать к ней, стало быть, трястись в экипаже или полдня качаться на пароходе из Ялты. Зачастую Ольге приходилось все-таки самой добираться до Белой дачи, потратив еще сутки из недельного отпуска. Под новый, 1902 год Чехов звал ее к себе на праздники, хотя бы на три дня, но…
– Ваш билет? – контролер выдернул Аню из потока мыслей.
Трапа тут не было, «Комета», как гладкая рыбина, прижалась прямо к молу.
– Как в Турции, цены конские, – мама болтала с какой-то теткой о персиках.
– В Бахчисарай надо ехать, – сказала тетка. – Но там моря нет.
Места́ им достались не с той стороны. За затемненными окнами билось о борт и «подушки» серое море, а Южный берег, отмеченный дворцами и пальмами, проплывал со стороны тетки. Она наспех кивнула маме и прилипла к своему окну.
Мать засопела над ухом: что же ты не узнала, с какой стороны садиться. Принялась смотреть на экран, подвешенный на стене: там крутили крымские виды.
Аня открыла заметки в телефоне, решая, чем же кончится ее текст.
– Гагарина какая-то еще замок построила, – мать обращалась к ней, не поворачивая головы от экрана; манера комментировать.
– Угу.
– На Утесе, где этот Утес-то? Смотри, шпили какие. Да оторвись уже от телефона!
В пятнах алых роз замок был похож на Массандровский, но по-европейски красноверхий, черепичный, зубчатый. Стоит над морем. По экрану поплыли интерьеры: паркет, будто выложенный плитками шоколада, и парадные лестницы в стиле модерн. Мама снова заговорила, заглушая диктора:
– Вдова построила, сказали, а мужа ее убили на войне. Так приехала, отгрохала дворец, какой вместе не успели, и жила потом в нем затворницей.
Аня кивала.
– Ты можешь с матерью беседу поддержать? Кроме Чехова, тебя в Крыму вообще, что ли, ничего не интересует?
– Мам, я на работе вроде как.
Мама отвернулась к экрану, забубнила:
– Грузинская княжна, на двадцать лет его младше была, да с деньгами. Ты подумай, а? Сто раз могла замуж выйти, а не вышла.
В этом прозвучала какая-то бабья гордость.
– Замок под Алуштой, – тетка милостиво обернулась, когда смотреть в окне стало нечего: «Комета» теперь шлепала по волнам в открытом море.
– Мам, можем съездить, если хочешь.
– Когда? У нас завтра вылет. Ты нас зарегистрировала?
Аня полезла в телефон. И как она дала матери уговорить себя на эту «Комету»? Последний день проведет не в Ялте. У текста нет финала. Завтра вылет. Оставалась надежда на ночь, как в вузе перед экзаменом. Казалось, на этом воздухе, на старом балкончике съемной квартиры, который, по словам матери, «обвалится вместе с тобой и тремя грязными кружками», только и можно довести историю Чехова и Книппер до…