Белград — страница 34 из 48

На очередной платформе, над затоптанным в охру снегу, кое-где взрыхленном до плитки, толкаются голуби. Над ними – пегий с красным указатель. Станция «Весенняя».

Вот и она проплыла, истаяла.

На сиденье рядом с Аней плюхнулась спортивная сумка, какая-то заиндевелая, вспученная, словно ее с вечера водой облили и выставили на мороз.

– Это куда электричка?

Парень был весь розовый, точно отгонял матч на футбольном поле. Даже от его кудрей, торчащих во все стороны, пар поднимался. Ане вдруг сделалось смешно. А потом – стыдно за свою реакцию.

– До… До Серпухова, – сделала вид, что закашлялась.

– А дальше как?

Говоря, парень вжикал молнией на своей сумке: в собачке что-то застряло. Влезло изнутри, стопорило. У Ани и самой так случалось: если чулки или шарф – врагу не пожелаешь.

– То есть, это, мне, короче, в Мелихово надо попасть.

Тут парень поднатужился, вдохнул как ныряльщик и с сипом выудил из сумки черный цилиндр, как у фокусника; теперь ковырял пальцем зацепку на шелке. Аня даже обернулась на пассажиров в вагоне – не мерещится ли? Но места напротив пусты. На пухлом кожзаме блестит белый день, рябит чередой столбов за окном.

Аня уставилась на шляпные поля и тулью, точно оттуда вот-вот покажутся кроличьи нервные уши, проговорила:

– Если только на такси. Или автобусом, но расписания не знаю.

Парень снова суетился, доставая из сумки какие-то исчерканные листы, клоунский нос на резинке и манишку, почти белую. Аня с усилием держала голову повернутой к окну, хотя самое интересное происходило прямо тут, на синем, обтянутом дерматином сиденье. Отдышавшись, парень надел цилиндр на голову, уставился в свои записи, при этом водил рукой по воздуху так, словно у него на листах симфония.

Аня привстала, заозиралась. В нетопленом вагоне не осталось пассажиров. Старушонка, что садилась с ней вместе, наверное, замерзла, перебралась в соседний.

Мать набрала и спросила, обжаривать ли картошку – или пустить на пюре. Это такой ход: узнать, действительно ли дочь едет, как обещала. Проконтролировать. Аня ответила: всё равно. Спохватилась, попросила оставить вареную. Подула на руки, заиндевевшие, пока держала телефон без перчаток.

Тут парень вскочил на сидение с ногами и проорал:

– Михаил Иваныч! Дорогой! Во пылища!

Аня встала, собираясь перейти от сумасшедшего подальше.

– Погодите! Девушка! Извините, я не нарочно. Я это, короче, репетирую. У меня спектакль там. И я, ну, знаете, уже опаздываю. Ну и, в общем, денег на такси – швах. И если бы вы… Если бы мне…

Всё ясно.

Раньше, пока моталась в универ и обратно, они просто попрошайничали или песни пели, проходя по вагону с шапкой. Сложнее всего было отказать, когда на гармошке играл тот косматый старик в лыжной шапке петушком, певший по зиме Визбора: «Плачет синяя Россия, превратившись в снегопад». А перед ним по проходу с потертым пакетом в зубах шагала умноглазая дворняга. Если Аня не подавала – например, не было размена, а пятисотку положить жалко, – собака и эта вот песня ей снились потом две ночи кряду.

– Знаете что! – начала Аня. – Вы вообще обнагле…

И вдруг поняла, что больше не будет ни электричек, ни старика с его песнями, ни снегопада. Тяжело опустилась назад, на сиденье. В глазах встали слёзы. Она держала их с тех пор, как уехал Руслан. Чаще всего на нее накатывало в разговорах с матерью, которой она так и не сообщила, каким образом вышла замуж. В общем-то, никто не знал, Аня попросила Руслана не рассказывать деталей: мол, просто расписались. Карина всё подбивала их устроить красивую выездную регистрацию в Черногории, на море. Матери же был важен только факт. «Штамп», который теперь и не ставят в паспорте.

Аня ревела, терла щёки рукавами свитера, вытянутыми из-под пуховика. Ей было стыдно перед незнакомцем. И в то же время она оценила, какие у него чистые серые глаза. Парень молча протянул ей последний бумажный платочек из той пачки, что ранее, утирая пот, распотрошил сам.

– Следующая станция «Серпухов». Конечная, – прошуршал машинист; видимо, автоматические объявления сломались вместе с отоплением. – С-Серпухов следующая.

– Ну ладно, вот вам пятьсот, – сказала Аня, отсморкавшись. – Туда хватит, а назад уж…

Не взял, затряс головой:

– У меня идея! – парень шустро перекинул сумку на плечо, сунул туда мелкий реквизит и, как был, в цилиндре, встал; подал Ане руку. – Поедемте вместе, а? Приглашение сделаю, сядете в первый ряд. А то как-то неловко, короче. Я ведь в первый раз туда, заменяю парня одного. Я еще учусь пока… В школе-студии МХАТ.

– Еще скажите, что Чехова будете играть.

– Ну, не его самого, это «Руководство для желающих жениться». Знаете? Такой спектакль из рассказов.

Аня, едва ступила на станцию, ощутила особый серпуховской дух: ТЭЦ, покрышки по инею, опилки и хот-доги в палатке у станции. Вокзал обустроили, над платформой новую крышу установили, а запах – никуда не делся. Ее город, нелюбимый Чеховым «город С.», словно стал ниже ростом. Снег тут был белее, чище московского.

– Чем вам пьесы не хороши? – Аня искала в сумке телефон, соображая, вызывать ли такси или пройтись до матери. – «Чайка» же в Мелихово и написана.

– Да я-то чего, меня, вот, – студент вытащил из-за пазухи листы. – Просили заменить, оттарабаню, да и всё. Слушьте, короче, это, холодно уже.

Студент и правда был в легкой осенней куртке-пуховке. Смотреть на него зябко. И всё же его серым глазам удивительно шел сизый вечереющий Серпухов.

– Прям в Мелихово играете?

– Ну.

Аня огляделась по сторонам, будто там могли подсказать. На брови студента, как-то проскочив мимо атласного козырька, падали снежинки. Он старел на глазах.


Потом они почти час ехали в такси. Опушки снежные, будто взрыхленные граблями. Черные вороны опадают лоскутами с редких берез. И снова – лесополоса.

Аня и забыла, как за городом дышится, потому, открутив ручку, опустила заляпанное стекло, высунула нос. Студент, согревшийся, болтал на переднем с водителем, словно это такая актерская жажда – очаровывать: Аня была уже взята, дальше – таксист. Вдруг студент сказал, заглушая радио. Театральным голосом, который вибрировал у него сразу в груди и над переносицей, разлетался по салону и даже выплеснулся за борт машины, продекламировал:

– И, сугробы сокрушая, солнце брызнет по весне. А зима будет большая, только сумерки да снег.

Расплатившись с таксистом, вышли у низкого мелиховского забора. Матери Аня написала, что задержится на пару часов, по делам. Сбросила входящий звонок.

Студент убежал готовиться в «театр», а она бродила по усадьбе. Никогда не бывала здесь зимой. Редкие посетители на дорожках казались черными, пруды замело. Из двух чеховских такс одна еще держала морду над сугробом, сверкал ее бронзовый лоб; вторую мирно укрыло снегом. Над ними ветви, на мертвых яблоках – белые шапчонки. Дальше памятник Чехову высится в хороводе елей. Чей-то малыш трезвонит в пожарный колокол.

На террасе главного дома было безлюдно. Внутри скрипели полы, посетители надевали бахилы. Аня не пошла. До спектакля – полчаса, не успеет. Хотелось наглядеться на эту белизну, замерзший сад, оставленную хозяином усадьбу. Понять, что же она, черт побери, сделала не так, что несчастлива накануне встречи с мужем. Полгода ждала…

Заглянула в амбулаторию, где никогда не принимал Чехов-врач, но была «воссоздана обстановка». Изба – светлая, с гребешком под крышей; такие только покрасоваться делали, а тут, по всей губернии, холера бушевала, не до завитушек… Покоя, ради которого семья переехала из Москвы в Мелихово, для Чехова не нашлось. Один врач на двадцать шесть деревень, «год не вылезал из тарантаса». Вечером – гости. Ночью – кашель и кровь на платке.

Внутри, в амбулатории, стол и стул у окна, шкафчики вдоль стен. У ширмы – клистирная трубка на палке. За стеклом – градусники, шприц с металлическим кольцом у носа, в банках – бром и хина.

Аня прищурилась на дальний угол – и вскрикнула. Там на каталке лежала женщина. Молодая, темноволосая, худенькая. В синем свитере, вроде Аниного. Вроде как отдыхала. Аня не решалась подойти ближе, проверить – дышит, нет?

Тут дверь, чавкнув, распахнулась, вошедший постучал себе по плечам, смахивая с куртки сырые хлопья, прошел, не глядя на Аню, укрыл женщину целиком белой простыней и повез, прямо на каталке, к выходу.

– Что с ней? – спросила Аня, придерживая ему дверь.

– С кем? А-а-а. Это же реквизит, спектакль сейчас начнем. Покойница будет.

Под уехавшей тележкой осталась игрушечная пушистая белая собачка, за которой, конечно, должны были вернуться.

* * *

Воздух, обесцвеченный зноем, едва колыхался от лопастей потолочных вентиляторов. В «Queen’s Hotel» города Кэнди прибыла партия туристов-англичан. Длинноногие, кофейного цвета рикши, без конца плюющие на землю кровавым соком бетеля, уже осаждали их, предлагая ехать в храм или ботанический сад.

Бунина прибывшие раздражали еще и потому, что в этой толкотне он мог пропустить того, кого надеялся застать в гостинице. Завидев худого мужчину с бородкой и в белом костюме, Бунин рванул навстречу, и в его плечо врезался гигантских размеров жук. Мужчина в белом прошел мимо.

Запутавшись в лацкане пиджака, жук отчаянно брыкался. Силы в нем было, пожалуй, довольно, чтобы взобраться на пик Адама и оттуда, пролетев над зелеными чайными долинами и низкорослыми джунглями до самого океана, обнаружить человека, которого Бунин ждал уже шесть лет, хоть никакого свидания между ними и не было назначено.

Он всё щурился, тер глаза, всматривался в белесые бородки англичан, в покрой их полотняных костюмов. Зрение будто подводило: всё смазывалось, плясало пятнами. А ведь раньше Бунин легко различал звёзды, которые другим и в бинокль не видны.

Когда, через полгода после смерти Чехова, похоронили и единственного сына Бунина – эх, Николаша, белокурый мальчик, говоривший стихами, – на мир упала ночь. В ресторанах Одессы, где Бунин пил, много пил, солнце то и дело зависало над горизонтом, а утро там или вечер – какая разница? Отношения с Цакни окончательно развинтились, и утешить друг друга им было не по силам. Жена, теперь уже бывшая, стала затворницей.