– Наташ, дай покурить чего крепкого, ну, «приму» там или «беломор»!
Ого, я говорю ей «ты»!
– Держи! – вынимает из стола открытую пачку папирос, бросает мне на диван, – дежурные «любительские» Берзина!
Ого, выходит, на «ты» – можно?!
– Не наглей, – мгновенно одёргивает меня Джинни.
– Ладно, – довольно щурится Тала, устало потирая виски, – посиди, покури, чай допей. Ну и возвращайся. – Выходит из ординаторской.
Я расплющиваю в пепельнице бычок, умываюсь из-под крана холодной, незаметно для себя прикладываюсь щекой к дивану. И в ту же секунду отключаюсь.
* * *
– Доброе утро, Вьетнам! – пропел над ухом благоухающий свежим парфюмом голос Наталы-Талы.
Меня подбросило, как ошпаренного:
– Сколько времени?
– Восемь…
Господи, да я же обосрался!.. проспал всё на свете!
И, предваряя мой постыдный вопрос:
– Не стоит перегружаться в первый раз. Можно перегореть. Ты так сладко сопел в две дырочки, я не решилась будить. Да и не было ничего интересного. Теперь же: умывальник, обход, пересдача – и пора по домам.
* * *
Преодолев шесть ступенек ввысь к небу, джинном из бутылки я вырвался из мрачного подвала роддомовской раздевалки. Белый свет встретил меня теплом. Потянувшись до хруста, я подпрыгнул на месте, словно не двадцатилетний врач, а теннисный мячик. Задрал голову: была бы на макушке шапка, так свалилась бы. Небо обрадовалось взгляду. Молодое сильное солнце светило всем. Идти – дышать – жить! Дорога пролегала по маленьким улочкам – прямым и кривоватым, ровным и перекопанным, асфальтированным и булыжным. Качество тротуарного покрытия заботило мало – мой шаг лёгок и пружинист.
Мир изменился. Ещё вчера навстречу шли просто люди. Люди – и всё. А сегодня «просто люди» перестали существовать. Появились мужчины и женщины. Первые не для меня, а вторые обрели глубинный смысл. Я бесстрастным роботом, радаром захватывал в поле зрения объекты и немедля подвергал анализу. «Обычных» женщин мой взгляд пропускал – не маньяк же я, в самом деле. Мне были нужны беременные. Вчера они были безразличны, а сегодня замечал каждую: рост, возраст, телосложение, цвет лица, отёки, походку, форму и размер живота… – как будто вооружился невидимым акушерским циркулем! Откуда-то свыше я знал срок для каждой из них. Купался в странном, неведомом ощущении: нет, ты не ускользнёшь от меня, не пройдёшь мимо. Мы обязательно встретимся, и день нашей встречи ты будешь с благоговением вспоминать до последнего вздоха – потому что придёшь ко мне одна, а когда уйдёшь, вас будет двое. Я вскоре забуду, как тебя зовут. А ты, – ты запомнишь меня навсегда: это я был с тобой в самый высокий момент твоей прекрасной жизни! Именно я, господи!
За размышлениями я не заметил, как из-за поворота мне навстречу выехала наша общага. Входная дверь тамбура распахнута настежь, на крыльце никого. Сквозняк устраивают, жарко. Морщинистая бабуля, сидящая в пенале на входе – как уродец в банке в институтском анатомическом музее, – пялясь воспалёнными красными слезящимися глазёнками, тормознула властно и бесцеремонно:
– Ты куда, молодой человек?
– Я… я из пятьдесят второй, мы на практику приехали.
– На практику, говоришь? А где доку́мент на заселение?
М-да, я попал. Позавчерашней Бастинде всё было до лампы, даже когда мы не раз и не два тёмной ночью шастали мимо бухие в сиську – и с Артуром, и без. А эта какая-то… гиперактивная. Доку́мента у меня не было. Наверняка у Машуни есть все бумаги. Но ведь до неё на четвёртом ещё надо как-то добраться, – а уж эта мегера мне, точно, ни пяди общажной земли не сдаст. На лестнице послышались быстрые шаги, мгновение спустя я увидел Толяна.
– Доброе утро, баб Клава! – пропел Толяныч.
– Доброе-доброе… – проворчала старая карга.
– Это Миша Дёмин, они втроём в пятьдесят второй, на практику в больницу приехали, доктора.
– А ты ничего не путаешь? – старуха оценивающим взглядом окинула мою, очевидно, по её мнению, недостаточно презентабельную для доктора, фигуру.
– Нет, баб Клава!
– Нет, баб Клава! – эхом зарефренил я вслед за Толяном.
– Ну, тогда чё… тогда проходи, давай…
Я пожал Толяну лапу.
– …давай, не задерживайся в проходе! – прокаркала окаянная бабка мне вслед.
– В заднем проходе! – тихохонько прыснул Джинни.
– Я акушер, а не проктолог! – гордо парировал я очередную неудачную потустороннюю шутку.
Лёшка с Юркой восседали за покосившимся столом. В качестве ортопедической коррекции нарушений столово́й осанки под одну ножку был заботливо подсунут деревянный брусок. На столе громоздились алюминиевый чайник с кипятком, – судя по виду, времён гражданской войны, – и пузатый, весь в намалёванных розочках, фарфоровый заварняк. Дразня слюнные железы, пахло цейлонским. Но не это поразило меня, – прямо посреди стола, на мокрой марлевой тряпке возлежала увесистая четверть головки свежайшего ноздреватого «российского» сыра. По соседству с сыром притулилась открытая пачка масла, а весь стол был усыпан крошевом от недавно порезанного толстыми ломтями ещё тёплого белого хлеба.
– Не, ну н-надо! – присвистнул я. – Не было ни гроша, да вдруг алтын! Откуда дровишки?
– За бабки, вестимо, – прошамкал с туго набитым ртом Лёшка; наконец, прожевав, членораздельно закончил, – Лось телефон директора центрального гастронома сосватал. Теперь проблем не будет.
– Ага, – насмешливо протянул Юрка, – проблем нет, когда деньги есть. А с деньгами у нас пока если не швах, то уже близко.
– Коро-о-ову заведем, молочко попивать бу-у-удем… – Котом Матроскиным промурлыкал Лёшка.
Я не сдержался:
– Лёх, да где тебе корову! Тебе бы с тёлками разобраться!
Лёшка взглянул на меня словно инженю из «Небесных ласточек»; потупив взор, отвернулся, прошептал обиженно:
– Про-о-о-ти-и-и-вный, фу-у-у, как тебе не стыдно…
Юрка, забулькав, чуть не навернулся со стула с куском сыра во рту.
– В лесу настал голодный год; ворона, ёбаная в рот, у хахаля кусочек сыра спизданула… – начал декламацию Джинни. Тут уже заржал я.
– Садись, наворачивай, дежурант! – Лёшка пинком подвинул ко мне стул. – А то ведь сожрём всё, пока ты клювом щёлкаешь!
Минуты две сосредоточенно ели-жевали молча.
– У вас сегодня чего? – спросил я.
– У Лося на шабад сутки. Сказал, поутряни нам делать нечего, а часам к одиннадцати – чтоб подошли. Так что мы скоро сваливаем до завтрашнего утра. – Юрка налил себе ещё заварки.
– Да-а-а, – расстроился я, – попали мы в противофазу.
– А у тебя как?
– Нормально. В ночном был, с Таловой. Это жена Берзина.
– Жена? – ухмыльнулся Юрастый.
– Ну да, жена, замзав роддомом. А Берзин – зав.
– Эт-та мы знаем, – гадкая ухмылка не покидала Юркиного лица. – Только она не жена.
– А кто? – не понял я.
– Пэ-пэ-жэ.
– Что?
– Пэ-пэ-жэ. Походная полевая жена.
– А тебе откуда известно?
– Да дырёнка-то крошечная, все про всех знают. Сдали вчера в отделении постовые девки…
– А что там за история? – спросил Лёшка.
– История как история, – ответил Юрка. – С географией. Берзин сам из Красноярска. У него там жена, дети. Отделение своё было, практика частная нехилая. Только вот хо́дя он знатный. Какую-то там высоко подвешенную дамочку на четыре кости поставил, а у той муж начальник был, видать. Муж ему рогами-то палок в колёса насовал. Кислород перекрыл. А Берзин нажрался, да не стерпел, рожу мужу поправил. Ну, его выпиздили отовсюду. Он сюда и приехал.
– А Талова тут причём? – стало доходить до меня.
– А Талова твоя у него ординатором была. Когда Берзина из Кырска выставили, его здешний главврач приютил, они в институте вместе учились, кирюхи. Он сюда сбежал, а Талова за ним следом. Декабристка. – Юрка замолк. Так вот оно в чём дело, – стала складываться у меня картинка.
– А дети у них есть? – спросил я.
– Какие дети… ты о чём!.. И так на ниточке всё подвешено.
Я молча пережевывал толстый бутерброд. Пэ-пэ-жэ, говоришь. Ни Лёшка, ни Юрка не знали: я родился у такой же декабристки, поехавшей из Ленинграда, от освещённого асфальтированного Невского и премьер в БДТ за своим непутёвым инженером Дёминым на край света, в казахскую промёрзлую степь. Там я и родился, с прочерком вместо папы в свидетельстве. Чтоб отдать меня в школу на отцовской фамилии, знакомый отца, нотариус, подделал копию свидетельства о рождении. И лишь когда мне стукнуло четырнадцать, отец развёлся с «бумажной» женой, женился на матери и официально меня… усыновил. Мне выдали новое свидетельство. Там отец уже присутствовал, но на второй странице разворота стоял жирный штамп «повторное», который понимающие люди замечали ещё до того, как собирались прочитать в свидетельстве мою фамилию.
– Тебе сигарет оставить? – заботливо поинтересовался Лёшка.
– Вам на дежурстве нужнее. Схожу, если что. Или, вон, Толяна сгоняю.
– Ладно, Михалыч, не скучай. Давай петушка…
Я закрыл за мужиками дверь, скинул штаны с майкой и с размаху плюхнулся в койку.
– А зиппер флай-флай-флай, герла мне «ай-ай-ай»!15 – долетел с лестницы удаляющийся мелодичный Лёшкин баритон.
Пэ-пэ-жэ. Натала-Тала – пэ-пэ-жэ. Женщина, за полногтя которой жизни не жалко – пэ-пэ-жэ?!
Глава 3
…Тала, опёршись о подоконник, стояла у открытого окна. Не в халате, почему-то в синем ситцевом платье. Я лежал, не смея пошевелиться. Повернулась. Какая ты ослепительная! Сделала три шага – раз, два, три – от окна к кровати, присела на краешек, обвила меня. Твёрдые коричневые соски обожгли мне кожу даже через ситец. В ноги вступила судорога.
– На-та-а-а-ла-а-а…
Прикоснулась губами к моим, я почему-то размежил веки: прямо в меня бьют бездонные прожектора. Но не зелёные, – чёрные.
– Проснулся? Просну-у-у-улса-а-а… – мелодично пропела Конфета, кончиком языка жаля мою шею. Меня ударил крупный озноб. Я снова закрыл глаза.