– Не знала, что ты с ним знаком.
– Ты про Артура?
– Да.
– Позавчера познакомились. Он к нам заходил, Толяна искал. – Про разгульное продолжение знакомства я из приличия решил умолчать.
– Теперь ты тут на особом положении, – прижалась ко мне Конфета. – Можешь хоть возле твоего любимого каменного истукана средь бела дня срать сесть. Никто не тронет.
– Почему?
– А потому что слухи распространяются быстрее звука. Завтра весь город знать будет, что ты неприкосновенный.
– Почему?
– Потому что Артур – из «серьёзных».
– Это кто такие?
– Да город они держат, Миш.
* * *
Утро началось в половине седьмого дробным топотом копыт диких мустангов.
– Что? – оторвал я голову от подушки.
Конфета фейерверочной шутихой носилась по комнате – одновременно красясь, прихлёбывая растворимый кофе, жуя рогалик, гладя платье, причёсываясь и одеваясь.
– Я убегаю!
– Куда?
– Съезжу к маме.
– В Иваново?
Тут же сотни две километров с лишним, это если на машине, а если по железке, так вариантов нет – только через Москву. Все триста с хвостиком, а то и четыреста набежит, прикинул я.
– Нет, ой… – она запнулась – …я же забыла тебе сказать! Мама сто лет как не живёт в Иваново. Она тут недалеко, на электричке чуть больше часа.
– Ну и дела… – протянул я.
– Мамочка восемь лет назад вышла замуж. У меня теперь два младших брата, близнецы.
– Понятно.
– Что тебе понятно? – Конфета, одетая, накрашенная, вкусно пахнущая кофе и рогаликом, плюхнулась на кровать, облокотившись на меня как на спинку кресла.
– Понятно, что я сегодня один. Ничей, – тихо вздохнул я. – Ты к вечеру вернёшься?
– Вечером я работаю. – Увидев мою гримасу, обняла за шею. – Ну, не плачь, не плачь! Я сразу же после работы, в полдвенадцатого, немедля – сюда. Ага? Ну… на крайняк, в двенадцать! Как штык! – вскочила, с высоты высоченных венгерских шпилек и длиннющих занзибарских ног согнулась пополам, поцеловала в губы.
– Будешь уходить, просто захлопни! И помаду мою сотри!
– Я её съем! – запальчиво крикнул я вслед. – А ночью съем и тебя!
Пощёчиной захлопнулась дверь, гильотиной щёлкнул замок. Вот и остались мы вдвоём: недопитая кружка и я, верно хранящие алый неповторимый аромат её губ.
* * *
Я вынес себя в коридор и понуро побрёл в пятьдесят вторую. Там гулко, пусто и грустно – мужики ещё не вернулись. Сел за стол, развернул высохшую марлю, скрывавшую скудные остатки некогда сырной четвертушки. Сыр слегка вспотел, но был ещё в кондиции. Съел кусок со вчерашним хлебом. Из горла́ запил тепловатой противной водой из чайника. Встал и вышел вон.
Я шёл, куда глаза глядят. Глаза глядели по сторонам, а вот ноги сами несли в роддом, хоть сегодня у меня был выходной. Повесив уличную одежду в шкафчик, переоделся в оперформу, поднялся на первый этаж – там было пусто. Со второго, из патоложки, слышались голоса. На них я и двинулся. В палате «девулечек» я увидел троих – Берзина, Машу и грузную пожилую женщину с волевым лицом, изборождённым глубокими морщинами. Пострижена она была словно мальчишка. Только мальчик вышел какой-то усталый, недобрый и совсем седой. Маша обернулась, улыбнувшись мне одними глазами. «Мальчик» заметила меня, уставилась в упор и властно спросила:
– Вы кто?
– Я… я Миша… Михаил Дёмин, на практике у вас.
– Миша – это в песочнице! – пророкотала «мальчик». – Зовут как?
– Михаил Владимирович, – немедленно исправился я.
– Уже лучше, – констатировала «мальчик». – Вы дежурите сегодня?
– Нет.
– Зачем пришли?
– Истории посмотреть и вот Ма… – я осёкся – … коллегу доктора Сапожникову спросить, как прошло дежурство.
Берзин наблюдал за бесплатным цирком со снисходительной улыбкой.
– Мария Дементьевна, вы меня отпускаете?
«Мальчик» сразу потеплела, её голос покинули стальные нотки.
– Шалун вы, Аристарх Андреевич! Вы же здесь заведующий, не я.
– Мария Дементьевна, – неотразимый Берзин подкатился к «мальчику», взял её под ручку, – для вас я просто уходящий домой дежурант и молодой, надеюсь… – он заговорщицки подмигнул – … молодой человек.
– Идите уж, Аристарх Андреевич! Жена-то заждалась, поди!
Берзин склонился, поцеловал руку Марии Дементьевны, улыбнулся нам с Машей и ретировался.
– Машунь, дай мне пять минут, в две истории заглянуть, и пойдём отсюда. Это кто?
– Громилина. Старейший доктор больницы. Я буду в раздевалке.
Я быстро влез в интересующие меня истории. Вернулся в палату.
– Хвостикова, выйдите, пожалуйста, в коридор. – Хвостикова подошла неуклюжей утиной походкой. – Вы питьевой режим нарушаете? – Та молчала. Потом помотала головой: нет. – Давайте ваш питьевой дневник!
Женщина протянула мне тощую свёрнутую трубочкой школьную тетрадку. Я открыл, пробежал писульку глазами, пристально посмотрел в лицо.
– Татьяна Филипповна! – она подняла взгляд. – Татьяна Филипповна! Я не могу жить у вас под кроватью и контролировать каждый ваш шаг. Если вы будете превышать объём жидкости и совсем не откажетесь от соли, мы не сможем помочь так, как поможем, если вы будете оставаться в пределах. Вы меня поняли?
Постовая уже донесла: вчера Хвостикова схрумала четверть, если не половину солёного огурца, контрабандой принесённого соседке по палате. Но соседка-то без видимых отёков, хрен бы с ней, а для Хвостиковой каждый выкрутас смертельно опасен.
Кивнула – «поняла». Ни хрена ты не поняла. Тебе плохо. Тебе хочется пить. У тебя язык прилипает к нёбу. Но тебе нельзя пить столько, сколько хочется. Тем более нельзя ничего солёного. Потому что преэклампсия. Будешь пить без меры, будешь жрать соль – убьёшь и себя, и ребёнка.
Я вздохнул.
– Идите в палату, Татьяна Филипповна. И не нарушайте. Вы же взрослая женщина. Вам тридцать девять. Вы мне в мамы годитесь! Ну, что же вы…
Потупилась, тихо ушла. Ладно, буду надеяться, что подействовало. Я пошёл на пост.
– Лариса, Борисову приведи мне в ординаторскую, только по-тихому. Скажи всем, на инъекцию.
Борисова с животом-«кораблём», в застиранном халатике «в лопухи» через три минуты вставилась в дверь ординаторской:
– Здравствуйте, Михаил Владимирович!
– Привет, Борисова! Прости, имя твоё забыл…
– Оксана…
– Как дела, Оксана?
– Нормально.
– Жалобы есть?
– Да нет, жалоб нет.
– Оксана, у меня к тебе личная просьба. Как к самой тут сознательной.
– Слушаю, Михаил Владимирович.
– Не спускай глаз с Хвостиковой. Чтобы не жрала всякую солёную гадость! Чуть что – сообщай на пост. Будем разбираться. Она, похоже, не соображает, что делает.
– Хорошо, Михаил Владимирович.
– Ну, иди. На лестнице не разгоняйся! А ходить тебе полезно.
– Я хожу…
Когда я уже спускался в раздевалку, сверху меня настиг громогласный рокот заступившей на сутки вездесущей Громилиной, распекавшей постовую сестру за «бардак в процедурной».
Машуня сидела в раздевалке, читала книжку.
– Тебе хоть что-то тут видно? – сочувственно спросил я.
– Пригляделась, – поблескивая стёклами очков, вздохнула она.
* * *
…С Машей мы с первого дня учились вместе. Но, если спросить, что я о ней знаю, то знал я немного – мы почти не общались. Это не означало, что ей неприятен я или она неприятна мне. Просто мы были на разных орбитах. За все четыре года я смог вспомнить лишь три эпизода, связанные с Машей.
Первый случился в конце сентября первого курса. В выходной нас повезли на один день – утром туда, вечером оттуда, – в ближнее Подмосковье в совхоз, на картошку. Дело было изначально безнадёжным: работать никто не хотел; да и не успели бы. На месте все просто напекли свежей картошки в кострах, сожрали её с привезёнными с собой бутербродами, тупо напились и в сыто-пьяном состоянии загрузились в автобусы, тащившие разнузданную малолетнюю орду домой. Маша оказалась соседкой по скамейке. От тёплой водки, горячей картошки и бортовой качки на разбитом просёлке она моментально уснула, положив голову мне на грудь. Так я и доехал до самой Москвы, обнимая её сначала за плечи, потом, осмелев, за талию, – не смея пошевелиться, боясь разбудить женщину, спящую на моей груди. Такое происходило в моей жизни впервые.
Во второй раз, и это был второй курс, Маша отчего-то пригласила меня на день рождения. Она жила в старом доме в старом центре Москвы, на улице имени старого большевика, соратника Ленина. У подъезда меня встретила мемориальная доска с профилем и именем, навсегда поселившимися в Большой советской энциклопедии и во всех учебниках по истории КПСС. А, поднявшись на третий по гулкой просторной лестнице, первое, что я увидел в коридоре огромной, то ли семи-, то ли восьмикомнатной квартиры, – портрет с мемориальной доски. – Ну да, – серьёзно кивнула Маша, – Сапожникова я по отцу, как и полагается. А мамина девичья фамилия – да, всё правильно. Это мой прадед.
В третий раз дело было уже на четвёртом, холодной зимой. Мы толпой пошли на дискотеку в общежитие института стали и сплавов возле метро «Ленинский проспект». Пока продолжались пляски, я Машу не видел. Ближе к концу – не рассчитал, сильно перебрал. Вышел – зачем-то один – и загремел в сугроб. Когда мне помогла подняться именно Маша – почему-то не удивился.
– О-о-о! Машу-у-уня! – ревел я, шатаясь, – гул-лять идём-м?! А пой-йдём-м в бас-с-сейн «Ма-а-а-с-с-скв-ва», ква-ква… – я ржал, икая, – …поп-пл-л-лаваем!
– Скоро полночь, – тихонько, как маленького, уговаривала на ушко Маша, ведя под руку, – закрыт бассейн. Осторожней, аккуратней, не скользи… – я успокоился и покорно шёл, следуя её твёрдой руке, словно так было всегда, и так и должно быть.
– Маш-ш-шунь, – пытался я шутить, надеясь, что это смешно, а я неотразим, – а дав-вай такс-с-систа остановим, в-в-одочки возь-зь-мём у него, вы-ы-ы-пь-пьем…
– Сейчас остановим таксиста, – кивала Маша, – вот столб, держись, не падай.
– Маш-ш-у-у-унь! – орал я, – с-с-сать хочу! Обос-с-сусь с-с-сичя-я-яс-с-с!