Совершенно неожиданно я влюбился. Мою любовь звали Аристарх Андреевич Берзин. В его кабинете я бывал по многу раз на дню. И каждый раз летел туда на крыльях. Вместо того чтобы поиздеваться над невеждой, Берзин усаживал меня за стол в своё кресло, сам перемещался на диван, доставал фирменные «любительские» – и начинались чудеса. Он внимательно выслушивал меня по каждой больной. Очень внимательно, не перебивая. Потом закуривал, и:
– Ты допустил ошибки: здесь, здесь и вот здесь! – его рука парила, выделывая чудны́е кульбиты, как будто принадлежала виртуозному Стравинскому, развлекающемуся с палочкой за дирижёрским пультом. – А теперь я расскажу тебе, почему ты прокололся.
Стройно, логично, шаг за шагом излагал мне весь ход моих собственных мыслей. Откуда же ему известно, как именно и что именно я думал? Поначалу я удивлялся, но вскоре перестал. Проницательность Берзина, похоже, родилась вперёд него. А, когда он рассказывал, я сразу понимал, почему именно – я допустил ошибку, где именно – я сбился с пути.
– Вот видишь, – улыбался Аристарх, – ты ошибся вовсе не по глупости и, боже упаси, не по лености. Это не твои варианты. Ты ошибся, – он загибал пальцы, – из-за торопливости, из-за невнимательности и… – он делал паузу – … из-за поверхностности суждений. К счастью, в отличие от глупости и лени, эти недостатки можно вылечить.
– В нашем деле, – продолжал Берзин, – само акушерство иногда отступает на второй план. Ведь, будем честны с собой, акушерство – профессия, в общем-то, не врачебная, а фельдшерская. Акушерство само по себе – это ловкость рук. Хорошо набив руку, врачом быть вовсе не обязательно. Это знаешь, – он мечтательно разглядывал потолок кабинета, – как в Америке. Там есть, допустим, хирурги, которые оперируют, а есть бригада, которая делает первичный разрез, а потом ушивает операционное поле. И все эти гаврики – без врачебных дипломов.
– Не может быть!
– Ещё как может. Просто они там за бугром в специализациях продвинулись гораздо дальше нас. И давно врубились, что есть вещи, на которых задействовать сверхспецов вовсе не обязательно.
– Тогда для чего нужны врачи в акушерстве?!
– А для того, чтобы вступать в действие, когда простой фельдшер-акушер не справится. Когда нужны не руки – голова. Когда требуются знания и навыки в сопредельных дисциплинах: в терапии, хирургии, гематологии, неврологии, токсикологии, аллергологии, эндокринологии, онкологии… Когда под маской, под видом чего-то простого и понятного прячется коварное, злое, опасное, агрессивное, угрожающее жизни матери и жизни собирающегося появиться на свет ребёнка. Ну, пошли в палату!
Он тушил «любительскую» в забитой вонючими окурками сто лет немытой пепельнице, и мы отправлялись. Наблюдая в палате за собой и за ним словно со стороны, я в который раз поражался, каким понятным и лёгким становилось всё происходящее после его «разборов». Я заворожённо слушал и во все глаза смотрел на действо по имени доктор Берзин, мечтая лишь об одном – когда-нибудь ну хоть на треть, ну хотя бы наполовину стать таким как несравненный кудесник.
– Пойдём, кофейку! – заглядывал он ко мне в «патоложку». Я подхватывался, и бестолковым вихлястым щенком телепался за ним. – Ты представь, есть такой метод, экстракорпоральное оплодотворение.
– Да, нам рассказывали… – а что ещё мог я ответить?! Он смеялся:
– В Европе уже делают, в Штатах, в Австралии… да и у нас скоро начнут. Понимаешь, какие перспективы? А то корабли на орбиту запускаем, равных нам нет, а тут отстаём.
Я нагло с умным видом кивал, хотя ничего не понимал, да и понимать не мог.
– Представляешь, на сколько типов женского и мужского бесплодия можно будет с высокой колокольни наплевать?! Ещё вчера – приговор, а завтра – тьфу! Сколько бесплодных пар вернуть к жизни?! Дать им ими же самими рождённых детей, а не заставлять по десять лет стоять под дождём и снегом возле детдома в очереди на усыновление! – Я сидел, чуть ли не с открытым ртом. – Попомни мои слова, год-другой остался, и у нас здесь будет всё то же самое! А ещё – ультразвук…
– Да, нам рассказывали, – опять включался мой попка-дурак.
– …такие чудеса можно будет делать! Пол ребёнка определять. Просто – брюхо гелем намазал, датчиком поводил, и вот вам: «мэ» или «жо», шейте, дорогие будущие родители, приданое без ошибки в цветах. А пороки развития плода видеть, как на ладони?! К одиннадцатой неделе – р-р-раз, экспертное исследование и веское заключение, а не вилами по воде, – Берзин буквально молотил кулаком по боковине кабинетного дивана, – сохранять беременность или прервать, во избежание?.. И всё это – прямо на месте, в глуши, никуда женщину везти не надо, по просёлкам растрясать, ни в какую область, ни в какие клиники-шминики!..
Я любовался им в его актёрском, ощутимо патетическом запале, – понимая, что он, конечно же, рисуется. Но, при всём том – ни на йоту не лжёт. Что всё будущее, о котором он так жарко, распаляясь, говорит, – оно уже живёт в нем, внутри него. Только дай волю – он жизнь без раздумий положит, «чтоб сказку сделать былью».
Громилина не бросала слов на ветер. Теперь-то я сообразил, откуда взялось: «врачей много, а таких как он – малые единицы». И конечно, уже понимал, почему его так любят женщины. Господи, да родись я сам женщиной, бежал бы за ним сломя голову – куда угодно, позабыв обо всём, лишь бы рядом, лишь бы с ним, лишь бы…
* * *
Пятничным вечером я собрался в хирургию. Ещё вчера мы с Лёшкой и Юркой решили после работы пойти по пивку. Григорьевск гордился пивзаводом, и в магазинах проблем со свежим пивом не наблюдалось.
– Они в перевязочной! – улыбнулась постовая медсестра. Я принял халат, снял кроссовки, навернул чистые слегка влажные бахилы прямо на носки и зашёл. Перевязочный стол обступили Лось, Юрка и Лёшка. На полу валялся протез, чуть поодаль – клюка. Свесив правую ногу и сиротливо положив на стерильную простынь культю левой, на столе сидел Артур.
– Добрый вечер, коллеги! Здравствуй, Артур! – поклонился я честной компании, не отрывая взгляда от обезображенной келоидным рубцом, сочившейся свежим отделяемым, культи. Инфекция ампутационной культи. Час от часу не легче.
– Артур, – Лось покидал использованный инструмент и перевязочный материал в таз под столом, – я, конечно, всё понимаю, но с подвигами Маресьева нужно завязывать.
– Что ты предлагаешь? – жёстко спросил Артур.
– Госпитализацию, – так же жёстко ответил Лось.
– Зачем?
– Тебе зеркало дать?
– Не надо. Я каждый день дома её в зеркало вижу.
В повисшей звенящей физически осязаемой тишине передо мной явилось лицо Громилиной. «С людьми он умеет разговаривать. Убеждать умеет. Идеями своими зажигать. Ленин так с людьми умел».
– Виктор Семёнович! – повернулся я к Лосю. – Можно мне с Артуром переговорить тет-а-тет?
Лось удивлённо вскинул брови: какие у вас могут быть разговоры? – но препятствовать не стал. Повернулся и пошёл к двери. Лёшка и Юрка двинулись за ним.
– Чего? – спросил Артур.
– Примочки, растирания, мази и прочая хуйня не помогут. – Артур поднял взгляд. – Это несостоятельность культи. Плохо. Она «поехала». Я вот не хирург ни разу, и то вижу, что нужна повторная операция.
– Твои то же самое сказали, – безразлично выдавил Артур.
– Тебя в госпитале упустили. Слишком рано выписали. Нужно было ещё минимум три-четыре недели.
– Я домой хотел! – Артур смотрел мне прямо в глаза. Я сел на стол рядом с ним: – В ногах правды нет!
Он еле заметно улыбнулся.
– Артур, дело прошлое. Ты быстро хотел домой. Ошибка. Они проебали адаптацию рабочей поверхности культи и притирку к протезу. Ошибка. Теперь имеем, что имеем. Но всё можно переделать. И больше ужас не повторится. Ляжешь в отделение, когда захочешь. Тебе же никто не говорит, что это должно быть завтра. – Я обнял его за плечи. – Ты даже не представляешь себе, Артур, какой ты молодец. Я вот не знаю, смог бы…
Мы просто сидели плечом к плечу и молчали. Лось вернулся.
– Ну, поговорили?
Я кивнул.
– Тогда завершим перевязку.
Я встал с перевязочного стола.
– Мишка, подай протез, – попросил Артур, когда всё закончилось; помолчал и добавил: – пожалуйста.
Мы вышли впятером.
– Поедем в «Красную горку», – не предполагающим возражений тоном объявил Артур.
– Жена не поймет, – смущённо улыбнулся Лось.
– Тогда сейчас к тебе заедем и всё объясним.
– Ладно, не надо, я позвоню.
В «Красной горке», фирменном пивном зале Григорьевского пивзавода, стоял полумрак. Остро пахло солёной рыбой и терпким свежесваренным пивом. На дощатой сцене музыканты потихоньку бренчали вхолостую, подключая и настраивая аппарат. Метрдотель, пожилой, худой, сутулый, едва завидев медленно идущего впереди прихрамывающего Артура, как чёртик из табакерки выскочил из-за столика с настольной лампой, приглашая нас в кабинет.
– На твоё усмотрение, – бросил ему на ходу Артур.
Не успели мы бросить наши усталые кости на деревянные скамейки с высокими спинками, как в кабинет гуськом влетели четверо официантов. Первые двое тут же со стуком приземлили на липкую влажную грубую столешницу десяток бурлящих высокими пенными шапками кружек, не расплескав ни капли. Вторая двойка завершила заселение стола, уставив его всяческими хлебами и лавашами, мясными и рыбными нарезками, тарелками с воблой и креветками, овощами, шашлыками и двумя бутылками водки.
Мне так захотелось жрать, что, позабыв о приличиях, я залпом втянул в себя полкружки, и, не обращая внимания на закуску, принялся за горку дымившегося на блюде поодаль шашлыка. Когда первый приступ жадности и голода был преодолён, отвалился на спинку скамейки, ища взглядом на столе сигаретную пачку.
– Водочки? Ерша? – обратился ко мне незамедлительно оказавшийся рядом официант.
– Не, пасиба. Ну его на хуй.
– Руссиш культуриш! – заржал Джинн.
– И чё? – парировал я. Джинн не нашёл, что мне ответить.
– Какы-ые лю-у-ди, и всэ ф сборэ!.. – в полутьме кабинета возник брюнетистый коренастый, поблескивающий золотыми зубами, смуглокожий мужик.