– Привет, Колян! – салютнул поднятой рукой Артур. – Присаживайся. Мишка, как у вас там говорится?
– В ногах правды нет! – выпалил я.
– О-о-о, тач-чнак! – рассмеялся Колян, протискиваясь на свободное место на скамье напротив меня.
– Вот, ребята, это Коля. Мой друг и товарищ, – представил гостя Артур. – А это, Коля, наши лучшие во всем мире доктора: Виктор Семёнович, Лёша, Миша и Юра!
– Чито ви пиоти? – скривился Коля, с деланным отвращением рассматривая водочную этикетку.
– Сам видишь, – хмыкнул Лось.
– Каничяйти эта нимедыленна! – Коля дважды хлопнул в ладоши, протянул подошедшему официанту брелок с ключами: – У мэня в багажник сумка. Прынесы, буд другам, дыве бутилька.
Официант вернулся, прозрачные бутылки без этикеток коричневато-золотисто блеснули под лампой.
– С родин! Мой дяда делат! Ви такой конияка нэ пробоваль!
Коньяк, и правда, оказался улётным.
– Веселие Руси есть пити, не может без того быти! – констатировал Джинни. Мне его констатации были до лампы, которой у него к тому же не было. Тем не менее, я понял: нужно выбирать что-то одно, либо пиво, либо коньяк. Идти «на понижение» было опасно, поэтому остановился на коньяке. Увы, тот был обманчиво мягок, но притом необманчиво заборист.
Мужики же, существенно превосходящие меня питейными способностями, отважно налегали и на то, и на другое. Наконец, трапеза подошла к концу.
– Теперь в баньку! – с интонацией патриция провозгласил Артур.
– Да ну на хуй! – плебейски отозвался Лось. – Я к жене. Пусть мне черти такси вызовут.
– Я отвезу! – закричал Артур. – А, может, с нами, Вить?! Мы, ведь, того, без девок, без развратов, чисто помыться, всё…
– В другой раз, родной! – Лось крепко расцеловался с Артуром, попрощался с нами и неожиданно твёрдой походкой покинул кабинет.
– Бл-л-лять, у нас «трёхсотый»! – заржал вслед ему Артур.
– Харошь, нэ «двухсотый»26, – тихо промолвил внезапно посерьёзневший Коля.
Старые городские бани располагались в самом центре. Окна были темны. Посмотрел на часы – половина двенадцатого. Колян – я ехал в его машине – свернул в переулок, обогнул здание и заехал с обратной стороны. Там неярко светилась приоткрытая дверь. Мы вышли, Колян закрыл авто, Артур с мужиками подъехали следом. Возле входа стояли ещё две машины. Одна, чёрная «шестёрка», показалась мне знакомой. Обошёл с кормы – ну, точно, «прямоток». Вот это встреча!
Мы прошли внутрь, в маленькую прихожую. От неё отходил коридорчик, в нём было три или четыре двери – в полутьме я не разглядел. Банщик проводил нашу компанию в отсек, оставив дверь в коридор приоткрытой. Мы расселись по лавкам да диванам раздеваться.
В коридоре послышались шаги и голос. Конечно, я не ошибся с владельцем глубокого баритона, а заодно модного жигулёвского «прямотока». То был Аристарх Андреевич Берзин собственной персоной. Досадный факт, что штанов на мне – уже нет, а простыни – ещё нет, никак бы не остановил меня от выбегания в коридор и раскланивания с любимым доктором.
– Сиде-е-е-ть, бля! Ты, Выбега́лло забега́лло! – рявкнул в левое ухо Джинн.
Колокольчиком зазвенел второй голос. Женский. Не успев толком подняться, я рухнул голой тощей жопой на лавку. Тембр Конфеты я бы узнал среди миллиона других. Даже во сне. Но, то был не сон.
Глава 4
Первое утро новой недели началось отвратительно. Лишь я выбрался из сумрака раздевалки и настроился на обход, как из родильного зала махнул рукой Берзин: зайди, и показал на кабинет. Я проскользнул в его каморку, он ввалился следом и – опять жестом – садись на диван.
– Я понимаю, что тебе будет неприятно это услышать, – с места в карьер ломанул Аристарх Андреевич, – но вы тут на практике. Следовательно, люди подневольные, крепостные. Должны получить зачёт по всем трём специальностям, хирургии, акушерству и терапии. Так? – Я кивнул. – Ну, про акушерство я молчу, – он заулыбался, я тоже. – И по хирургии у тебя тоже проблем быть не должно. – Я вспомнил довольного Лося с кружкой пива в молотоподобном кулачище, и опять кивнул.
– Остается терапия. А это, Миша, беда, – подвижное лицо Берзина приобрело скорбное выражение.
– П-почему? – не справившись с волнением, с трудом выдавил я. В детстве заикался, потом прошло, но иногда, вот в такие скотские моменты, возвращалось.
– Потому что там – заведующая, с которой невозможно договориться. Так что сегодня придётся тебе шагать в терапию.
Я отвернул лицо – скрыть предательски набегающие слёзы.
– На сколько?
– Мне удалось максимально снизить ущерб.
– На сколько? – повторил я.
– Четыре дня. Вечером в четверг сдаёшь дела и возвращаешься к нам.
– Я… я… там новые анализы сегодня придут. И пятерых мне осмотреть нужно, я же планировал – на понедельник!..
– Не беспокойся. Я тебя подменю, – так и сказал, «подменю». Это он – он, гений! – меня, дурака, «подменять» собрался.
Я был уничтожен. Я не представлял себе, как прожить четыре – целых четыре дня! – без роддома, без Берзина, без Громилиной, без Таловой; наконец, без моих патоложных «девулечек». С меня будто взяли – и с живого содрали кожу. В разобранном состоянии спустился в раздевалку. Долго-долго стягивал оперформу, вешал в шкафчик, бесконечно долго натягивал майку с джинсами; привередливо ровняя концы шнурков, зашнуровывал кроссовки. Уловки не помогли. Всё равно я оказался полностью одетым и зашнурованным. Пришлось отшлюзовываться на улицу.
– Перед смертью не надышишься, – обрадовал Джинни. Спасибо, друг, вот и подбодрил.
Терапия была на третьем. На вопрос постовой сестры «куда?», я, не поворачивая головы, махнул рукой, промычал «туда», и как на расстрел побрёл вглубь отделения. На двери в самом конце тёмного коридора висела стеклянная чёрная табличка с белыми буквами:
– Не «о-о», а «о-го-го»! – прорезался верный Джинни. Я улыбнулся одними уголками губ. Стукнул два раза костяшками пальцев по гулко ухнувшей пустотой внутри двери из фанеры, и, не дождавшись ответа, шагнул в неизвестность.
Сразу за едва приоткрывшейся, упёршейся во что-то дверью узкой пеналообразной на гроб похожей комнаты начинался длиннющий стол, окруженный разнокалиберными стульями. Там, где он заканчивался у дальней стены, перпендикулярно стоял другой стол. На нём была навалена куча книг, бумаг; в отвратительном беспорядке, просто в сраче, валялись ручки, старые газеты, журналы; торчали немытые кружки и липкая даже на вид сахарница. По центру в веками не прибираемый бардак врос обсопливленный потёками телефон; ведущий к его трубке шнур недобрая потусторонняя сила с ненавистью закрутила варикозными узлами. Прямо по линии моего воображаемого прицела, прячась за телефонным аппаратом, восседало похожее на старого злого хомяка существо женского пола. То и была «Кумирова О.О.» собственной персоной. Какой же страшный пиздец, рефреном ухнуло в моём бедном мозгу.
– Пароход упёрся в берег, капитан кричит «Вперёд!», как такому разъeбаю доверяют пароход?! – испуганно заверещал несчастный Джинн.
Телефон ожил. Хриплый звук звонка заметался в узком гробообразном пенале от стенки к стенке, срезонировал, давая стоячую волну с тошнотворными обертонами. Отвратительный звонохрип давил истязал мои уши, рождая ощущение физической боли. «Кумирова О.О.», сцапав трубку, низко наклонилась над столешницей, – комковатый провод не давал ей поднести трубку к уху нормальным путём.
– Да-а-а!.. – проорала она точь-в-точь в тональности пыточного звонка телефона, – да-а-а, знаю. Да-а-а, всё остальное потом, я занята, не отвлекайте меня!.. – швырнула трубку, промазала; трубка, болтающаяся на закрученном проводе, долбанулась об стол. Выругавшись под нос, «Кумирова О.О.» водрузила несчастную трубку на рычаги.
– Да-а-а!.. – не меняя интонации, проорала она мне…
Вскоре я вместе с назначенным мне «куратором», миловидной устало выглядящей неопределённых лет докторшей по имени Валентина Ивановна, шёл по коридору отделения.
– Вы надолго?
– На четыре дня. Я, вообще-то, в роддоме работаю.
– Ах, у Аристарха Андреевича? Интересно вам там? – Я кивнул. – Через полчаса введу вас в курс дела. А пока посидите в ординаторской, хорошо? Чаю вот попейте, если хотите.
В ординаторской штук пять шумных голосистых матрон, шурша свёртками со жратвой и гремя чайными бадьями, как раз готовились приступить к ритуалу, составлявшему, очевидно, смысл их жизни в предлагаемых обстоятельствах. За двумя самыми дальними столами, склонившись над историями болезни, скорбно корпели Таня Лисенко и Вера Грязнова. Не обращая внимания на остекленело вылупившихся на меня тёток, я, словно монтировка солидол, пропорол комнату, нацеливаясь прямо на Лисёнка:
– Выйти можешь? – Она кивнула.
– Тань, – взял я её под руку в коридоре, – пойдём, покурим.
– Пойдём.
Мы вышли из корпуса и медленно двинулись по асфальтированной тенистой дорожке в сторону домика главного врача. Дойдя, уселись на «масонскую» лавочку.
– Я не буду, – покачала головой Таня, – а ты кури. – Я кивнул и чиркнул спичкой. Спичка сломалась, горящая головка прилетела мне прямо на штаны. Я хлопнул по ней ладонью, обжёгся. Чиркнул второй.
– Тань, это что за кромешный пиздец такой?
– Это отделение терапии, Миш.
– Нет, Тань, это не отделение, это пиздец.
– Ладно, тогда пусть будет пиздец.
– Лисёнок, как вы тут выживаете?
– Зря ты так. Доктора хорошие… в основном. Помогают.
– А это… – я замялся, подбирая выражение, всё-таки Танька женщина, – …чудовище?
– Ольга Олеговна? – «Говна!.. говна!.. говна!..», взвыл мелкомстительный Джинни. – Ну, какая есть.
– Ладно. Прости, если чего не того сказал. Что-то я Машу не видел.
– Так она с сегодняшнего дня в хирургии.
– Понял, – понуро вздохнул я. – А вы с Грязновой застряли, что ли?
– Ну, мы ж в терапевты собираемся. Нам по профилю.