– «Мне скучно, бес. – Что делать, Фауст…». Для себя я вопрос решил. Нашёл всё здесь. Там, где я. Здесь и сейчас. Тут меня никто не превзойдёт. Мне хватает.
– За окнами твоей нынешней реальности нет, и не будет Эмпайр-стейта… – вспомнил я приснившегося Джинна.
– А если не хватит, Саш?
– А если не хватит, я себе хваталки с хотелками поукорачиваю. Вот и все дела.
Начало смеркаться. Гаврила тем временем сбегал домой за самогоном. Когда мы вернулись в комнату, все уже лежали на железных сетках, кроме Лося и Мамеда. Загруженный Гаврила в несознанке свернулся калачиком на полу. Мамед сидел молча, сфинксом глядя в чёрную даль сквозь отсутствовавшие оконные стёкла. А Лось, со стаканом мути в лапище, ушёл в себя.
– Ты чего, Вить? – ласково тронул его за плечо Драбкин. – Устал? Ложись, давай.
– Не устал… – глухо, отсутствующе простонал Лось. – Заёбся. Нет меня. Это не я.
– Ну, как же не ты? – обращаясь, словно к маленькому, сел рядом Драбкин, обнимая Лося за плечи. – Ты́ это. Чего несёшь всякое?
– Не я, не я! – сдавленно воскликнул Лось и залпом опрокинул в себя половину стакана Гаврилиного яда. – Не я! Санька, понимаешь, я эту не люблю. Заебала уже – заботой, банками этими-закрутками, разговорами тупыми! Не знаю, куда мне из дому деваться! Иногда сижу, слушаю, так одна мечта – вот чтоб замолкла, чёртова кукла, и в тишине посидеть, просто так, вот посидеть, без разговоров, и чтобы её не видеть…
– Вить, ты опять за своё…
– Сань, я… я что могу поделать? Наталья перед глазами… Я не знаю… Сань, брат, давай выпьем!..
– Давай, Витюша, давай, по последней, и на боковую…
– А ларчик просто открывался, – безжалостно хлестанул Джинн. Ну да, потусторонний. Вот ты и прав. Возьми с полки пирожок… Только кому легче от такой правды?
Утром следующего дня искупались в речке за бараком. Поели, – кто смог. Похмелились все. Приехал совхозный бригадир. Добрели до луга. Отбили косы. Помахали часа два. Ничего себе не отрезали. Трезвый Мамед обращался с косой ловчее всех. Опять тяжело пили. Говорили зачем-то и о чём-то. Спали без сновидений. Утром проснулись. Приехал шофер на «зилке». Загрузились. Спирт – чуток, что остался, да съестное – подарили Гавриле. Тот расплакался, совал нам живых курей. Куры кудахтали и срали вокруг себя веером.
Как доехали до больницы, Драбкин на прощание пожал каждому руку.
– Мужики! Раскидайте там между собой, как хотите, и по одному каждый день ко мне, после семнадцати часов. Проверим все ваши дупла, кариесы, поставим пломбы, сделаем профессиональную чистку.
Кто б дупла да кариесы в моей душе починил.
Глава 5
Было около полудня. Я только-только, не особо напрягшись, вышел из операционной, как меня сходу отловила Раиса из регистратуры.
– Михаил Владимирович, к вам пришли!
– Кто?
– Мужчина. Солидный.
– Что хочет?
– С вами переговорить.
– Давно пришёл?
– Да с полчаса уж. Я ему – мол, вы на операции, а он не уходит, говорит, подожду.
В непонятках, кто бы там мог быть, я спустился со второго этажа. В углу каморки регистратуры на маленьком стульчике ютился Колян-Никогайос. Я от неожиданности всплеснул руками.
– Коль, ну ты чего? Позвонил бы в отделение! А то я – ни сном ни духом, в операционной, а ты тут… Мне же неудобно!
– Да брос ти, Мишя, – обнял меня Никогайос, – ти чиловэк занятий, я подождаль нимнога, ничиво… – Колян замолк и как-то замялся.
– Чем могу, Коль?
– Тут такой дэл. Хачю пригласит в ристаран.
– Спасибо, Коль! Что, праздник какой?
– Ну… да… празнык, да…
– Какой?
– Ну… ниважна. Дэн раждэний пуст. Пригласит хачю! Тибя, всэ твой рибят тожэ. И… – он опять замялся, возможно, даже покраснел слегка, хотя под смуглой кожей румянец, если и был, то вряд ли был бы различим. – И Татиана пригласит!..
Неотразимый Лисёнок снёс джигиту крышу. Ну, да, уж кто-кто, а она-то – может. Я припомнил, сколько за ней страдальцев увивалось в институте и получило от ворот поворот. Таня выросла девушкой эффектной, строгой и своенравной.
– Женщина – пуля со смещённым центром: попадает в сердце, бьёт по карманам и выходит боком! – гыгыкнул избитой пошлостью Джинн. Мне стало обидно за Никогайоса. – Замолкни, бесполый! – не терпящим возражений тоном приказал я потустороннему.
– Хорошо, Коль. Когда?
– Зафтра вечор хачю.
– Слушай, посиди тут ещё пять минут, а? Я мигом!
Я забежал в ординаторскую, набрал номер терапии. Лисёнок оказалась недалеко от телефона.
– Таньк, нас Никогайос хочет завтра в ресторан пригласить!
– Нас – это кого?
– Нас – это всех.
– Вообще всех?
– Ага! Так и сказал. Но тебя в особенности.
– А что за праздник такой?
– Говорит – день рождения. Кукует у меня на стульчике в предбаннике. Ждёт твоего решения.
– Что, правда? На стульчике? Не врёшь?
– Тань, зуб даю! Ну?..
– Что «ну»?
– Ты идёшь? А то он сидит, сопит, мается.
– Ой, ну какие же вы все дураки! – озорно засмеялась Лисёнок. – Скажи ему, пусть слезает со своей жёрдочки. Иду!
Я вернулся в регистратуру.
– Коль, она придёт! И мы тоже!
Никогайос распрямил плечи, сбрасывая видимую невооружённым взглядом гору.
– Спасыба, Мишя!
– Тебе спасибо! Где завтра?
– В «горка», в шест, в сэм, как придьёте…
– Давай, Колян, давай, именинник!
День назавтра оказался ненапряжным, а потому коротким. Часа в четыре я подходил к общаге. Лёшка с Юркой уже были дома, и не одни.
* * *
Десять дней назад в соседнюю пятьдесят первую заселили двух улыбчивых дородных девиц, пищевых технологов, приехавших из какого-то дальнего техникума проходить практику на молокозаводе. Джинни, увидев их, только присвистнул:
– А ещё скажу вам, разлюбезная Катерина Матвеевна, что являетесь вы мне, будто чистая лебедь, будто плывёте себе…34 – но был мной бесцеремонно оборван.
Как раз в тот памятный вечер, когда они впервые появились в общаге, голодный Лёшка шёл из кухни по коридору в пятьдесят вторую с бадьей свежесваренных парящих пельменей. Дверь пятьдесят первой была трагически распахнута. За открытой взывающей о помощи дверью две девицы безуспешно пытались приладить к кровати безнадёжно отвалившееся изголовье.
Лёшка, ни слова не говоря, вошёл. Поставил на стол бадью. Вышел обратно, открыл дверь пятьдесят второй. Махнул Юрке. Опять же, в полной тишине, вдвоём они в пять минут пришпандорили изголовье к кровати – так, что теперь никакая сила при всём желании не смогла бы его оторвать. Для демонстрации надёжности Лёшка улегся на сетку починенного спального агрегата и несколько раз подпрыгнул, ухая по гудящей кровати стопятикилограммовой мускулистой красотой. Встал; взяв бадью со стола, сказал слегка оторопевшим девчонкам:
– К нам пошли. Пельмени есть будем.
– А-га-а… – протянули те на два голоса. Та, что пониже и потоньше, залезла в тумбочку, достала банку вынесенной с молокозавода сметаны. – Будем-будем!
Лёшке с Юркой надоело украдкой окучивать больничных медсестёр. Страсть как хотелось домашнего уюта. И уют пришёл: сам. Романы развивались стремительно.
– Са-а-лавей мой, са-а-лавей, с толсты-ым сись-кам са-а-а-а-ла-а-вей! – тихонько мурлыкал под нос Лёшка, едва завидя Василису. Та же, всецело поддавшись коварному внезапно взросшему средь общажной аскезы чувству, каждый вечер, запыхавшись и немного вспотев, спешила домой. Пухлую руку оттягивала сумочка, полнящаяся то сливками, то сметаной, а то – и недозрелым сыром.
– Хорошо тому живётся, кто с молочницей живёт, молочко он попивает и молочницу… – исходил во мне похабщиной Джинни. Не иначе, завидовал.
Юрастый, на свою беду, оказался деликатным. Он не мог вот так, просто: пельмени – сметана – «ты Рембрандта читала? – в койку!35». Ему надо было поговорить. А с разговорами у Василисиной подруги Эльвиры наблюдались проблемы. Слушать-то она могла что угодно и сколько угодно, а вот ответная речь давалась ей с трудом. Юрка соловьём заливался, рассказывал истории, травил анекдоты. Сам шутил, сам смеялся. Аутичная Эльвира молча замирала, сверля упёртым взглядом одну-единственную точку на Юркином лбу, что совсем не располагало к продолжению банкета. Клубилось это скорбное безобразие в пятьдесят первой – пятьдесят вторая сразу оказалась на постоянной основе оккупирована Лёхусом с Василисой. Меня, понятное дело, в расчёт давно не брали – я сто лет уже как пасся в Конфетиных хоромах; на всякий же резервный случай напротив у Толяна в каморке была свободная койка.
– Рождённый пить ебать не может! – прошёлся по Юркиной беде Джинни. Он и тут не преминул обнажить скабрезную, гнилую, но справедливую сущность.
Видя, как Юрастый мается целибатом с окаменевшей сфинксом Эльвирой, я отловил его в коридоре:
– Слышь, научу, что делать!
– А сам-то откуда знаешь?
– Знаю.
– Ну, допустим. И чего?
– Подходишь к кровати.
– Ну…
– Садишься на пол.
– Зачем?
– Так надо! Снимаешь с неё туфли…
– И?..
– Щекочешь ступни, балда!
– И чего?
– Увидишь чего.
Через час Юрка жал мне руку:
– С меня стакан.
– Рад составить скромное счастье товарища, – поклонился я в ответ. Джинн скептически хмыкнул.
* * *
Сегодня все четверо были в сборе, и, как понятно, оккупировали пятьдесят вторую – она тупо больше. Лёха с Василисой сонно валялись на кровати. Лежбище, принявшее ответственность за двести кило живого веса, едва слышно поскрипывало. Юрка с Эльвирой за столом двигали фигуры по шахматной доске.
– Лошадью ходи! – подколол я Юрастого с подачи Джинна. Юрка пропустил совет мимо ушей. Эльвира издала звук, средний между смешком и мычанием.
Рядом с доской стояли две открытые бутылки венгерского вермута, красного и белого. Один взгляд – и вот, на́ тебе, сразу, без спроса, без предупреждения: карьер, бульдозер, смех… Рядом с ними, поглощёнными друг другом, моё одиночество ощущалось безграничным.