43, не тромбанула, слава богу.
– А теперь сколько? – спросил я после длиной паузы.
– Уже двести, – доложила анестезиологиня. – В ушах шумит?
– Со стакана в ушах не шумит! А должно?
– Ты юморун. Вообще-то, может.
– Не-е, не шумит. Только дышать странно – будто пощипывает. Не в трахее, а вообще, по коже под нижней челюстью, по шее вниз. По всей воротниковой зоне.
– Это нормально. Сейчас маску дам.
– Зачем?
– Для успокоения совести. Кислород. Будешь?
Я пожал плечами. На меня наделась маска, будто откуда-то свалился осьминог и сидел теперь на моей пылающей морде. Маска благоухала резиной и чем-то острым. В голове загудело, как от шампанского с коньяком.
– Шумит, – промычал я в маску.
– Потерпи, – попросила анестезиологиня, – скоро уберу.
– Голова… голова едет, – сказал я, освободившись от осьминога.
– Не бойся, ты лежишь, уже не упадёшь, – ласково ответила анестезиологиня и погладила меня по лбу. Её рука была горячая и приятная.
– Сколько?
– Четыреста. Мы теперь медленно.
– Знаю, – сказал я. – Она как?
– Она стабильна, – изрёк с небес ангел голосом Берзина. – Мы работаем.
– Давление восемьдесят на сорок, – прозвучала анестезиологиня. – И порозовела девулечка.
– Во, уже заебись!.. – тупо промычал я. – Можно я стихи вслух почитаю?
– Можно, – согласилась анестезиологиня, – даже нужно.
– Правда, я не Левитан. И не Лановой. Но вы поте́рпите. Я же терплю. Итак! Стих! Хороший!.. Жил-был я. Стоит ли об этом? Шторм бил в мол…44 – Я замолчал.
– Что? – спросила анестезиологиня.
– Забыл слова.
– Молод был и мил… – откуда-то сверху, со стороны, прозвенел колокольчиком родной голос Наталы-Талы.
– Точно. Спасибо, коллега! Молод был и мил. В порт плыл флот. С выигрышным билетом. Жил-был я. Помнится, что жил…
* * *
Талова пришла навестить меня утром. Села рядом.
– Чего с ней? – я расклеил веки, пытаясь оторвать голову от подушки.
– Жива. Глазами хлопает. Почти побороли ДВС.
– Наташ, а если у меня сифилис?! Меня чё, по сто пятьдесят пятой упекут?45
– Ой, ну какой же ты дурачок! – наклонилась, поцеловала в щёку. Несмотря на кровопотерю, целованная щека тут же зарделась. – Ты на брата моего похож!
– А у тебя есть брат? – Она замолчала и отвернулась. По щеке поползла слеза. Я видел слёзы Наталы-Талы второй раз. Первый случился, когда стоял со спущенными штанами перед Машей.
– Его больше нет.
– Почему?
– Его убили… – сдавленное рыдание перехватило ей горло, но она справилась. – Убили. В армии. В чужих горах. Год назад.
– Прости! – я схватил её руку.
– Ничего… – она больше не плакала. – Ты же не знал.
Встала.
– Ладно. Лежи, поправляйся, кушай с ложечки – за мамочку, за папочку…
Я улыбнулся.
– Ты хороший. У тебя всё будет хорошо. Мне было тепло работать с тобой. Прощай!
– До свидания… – протянул я.
Через час пришла Громилина.
– Мария Дементьевна, – попытался я сесть на кровати, – давайте, поработаю сегодня и вечером домой пойду!
Она подошла, аккуратно взяла за плечи и уложила обратно.
– Ни работать, ни домой я тебя не пущу. Работать и без тебя найдётся кому. А насчёт домой – так в общежитии есть нечего, уж мне-то известно. Поэтому остаёшься здесь. Будешь есть и спать. Вот это твоя работа на следующие сутки. Завтра – свободен, иди на все четыре стороны, герой. А мамаша, как оклемается, так скажу ей, за кого теперь должна всю жизнь свечки ставить и записочки на молебны оставлять…
Наевшись всяких, непонятно откуда взявшихся, вкусностей, и сразу отяжелев, я повернулся на бок и моментально, без снов и видений, отключился.
– Поели, можно и поспать, поспали, можно и поесть… – мечтательно протянул Джинни.
* * *
… После суток на койке в роддоме я уж было собрался идти домой в общагу, как пришёл Лёшка.
– Ты как тут? – спросил я.
– Стреляли! – рассмеялся он. – Я за тобой. Как ты один пойдёшь? Вдруг голова закружится.
В день опять работала Громилина.
– До свидания, Мария Дементьевна! – улыбнулся я, заглядывая в ординаторскую. Она оторвалась от бумаг, и только молча помахала рукой.
Мы шли по улице.
– Что делал вчера? – спросил Лёшка.
– Жрал и спал.
– Весь день?
– Ага.
– Значит, ты ничего ещё не знаешь?
– А что я должен знать?!
Узнать мне предстояло многое. За сутки, что я отсутствовал в жизни, – Берзин надрался, сел за руль, въехал в столб, разбил машину в хлам, но остался жив, хоть и попал в травматологию с переломом правой вертлужки46. Надрался же он не просто так. Надрался он после того, как сбежала жена. Сбежала она тоже не просто так. Натала-Тала с Лосем уехали из города в неизвестном направлении.
Я хотел было тут же нестись в больницу, но мудрый Лёшка удержал:
– Дай ему хоть день-два покантоваться – самому с собой. Вот только рожи твоей там сейчас не хватало.
В общаге меня ждала пустая комната. Правильнее сказать, не ждала. Дверцы пустого шкафа открыты. На столе – сложенный пополам листочек, вырванный из тетради в клеточку. Я развернул. Блёклой фиолетовой шариковой ручкой накарябанный, с берега песчаного карьера на меня глядел ржавый слепой бульдозер. В углу оттиском печати алел помадный след Конфетиных губ.
Ещё два дня я словно сомнамбула ходил на работу. Роддом притих. Громилина молчала. Я тоже. Я не знал, что спросить у неё. А она не знала, что сказать мне. Вчера, в последний день, я пришёл в одиннадцать – прощаться. Она выслушала мои сбивчивые слова, взяла обеими руками за голову, нагнула, поцеловала в лоб, махнула рукой – иди! И я пошёл, не оборачиваясь. Пошёл в травматологию.
Берзин лежал на высокой кровати. Скелетное вытяжение: в правом бедре – спица, за спицей струны, на струнах – гиря.
– Садись, – приказал мне, кивнув на единственный фанерный стул, где красовалось судно. – Но, чур, мой трон не занимать! – Он был уже способен шутить. – Вышло – как вышло. – Ты чего такой смурной?
– Ничего, – тихо ответил я, – зашёл по… попрощаться. – Мой голос предательски дрогнул.
– Не расстраивайся, – горько улыбнулся «Мишка Олимпийский». – Ведь то, что не убивает, делает нас сильнее? Так? – Я молча кивнул. – А вот и хуйня. Оно всё равно убивает, только не до конца и не сразу. Но, пока не убило, можно и потрепыхаться чутка. Согласен? – Я снова кивнул.
– Будешь? – спросил, протягивая «любительские». Не дождавшись ответа, закурил.
– Вот ты думаешь, мы божьим делом занимаемся? Как сказать… Мы запускаем в мир всех. Бандитов, убийц, садистов, жуликов, подлецов – в том числе. Кабы знать, кто есть кто, кто будет кем… А ещё – мы отсроченно нагружаем Харона. Так божье это дело или нет? А, студент? – Я недоумённо пожал плечами. – Божье, Мишка, божье! Я в этом глубочайше уверен! Ничего белого пушистого романтичного в нашей работе нет, то правда. Но мы солдаты замысла божьего. За это нам грехи наши простятся! И действуем мы не сами, по Его замыслу действуем… а атеисты пусть… пусть на хуй идут.
– Аристарх Андреевич… – хрипло прошептал я.
– Не перебивай. Знаю, чего ты от меня ждёшь. Ждёшь – значит, получай. Ты ведь уже взрослый. Имеешь право знать правду. Что такое женщина? А всё! И жизнь, и смерть. Вот я дарю жизнь, а сам чуть не принял смерть от дарящей жизнь другим. Но – отбирающей у меня. Ты пока ещё не видел, не встречал женщину. У тебя всё впереди. Знаешь, чего тебе желаю? Останься жив – после! Не всегда и не всем удаётся. Женщина – это чёрная дыра. Не думай, я не про анатомию. Она – портал преображения смерти в жизнь, и жизни в смерть.
Берзин замолк. Я балансировал на предательски скрипучем стуле, не смея шелохнуться и поднять глаз.
– Эх, нагрузил я тебя! Прости. Минутная слабость. Так бывает. Ладно, иди сюда, обнимемся! – его твёрдая щека колючим наждаком пропахала мой румянец, любовно выскобленный иноземным «Филипсом». – Наверное, не увидимся больше. Но если вдруг что, приезжай в любое время! Для тебя найдётся место. И не только в роддоме. Здесь… – он положил руку на грудь.
Я спускался по лестнице.
– Хорошо тому лечиться, от кого ушла жена, меньше тянет удавиться, больше времени для сна… – сформулировал мудрый всякое видавший на своём веку Джинн.
Вернулся в общагу. Середина дня. В пятьдесят второй – никого, не пришли ещё из хирургии. В дверь постучали.
– Открыто! – заорал я. Дверь отворилась. Вошла Маша.
– За мной родители приехали. Мы с Ленкой Бабочкиной сейчас уезжаем.
– Хорошо, – кивнул. – Счастливого пути.
– Ты не грусти. Мы ненадолго прощаемся. – Погладила, сначала по щеке, потом по синякам на локтевых сгибах. – Ну, вот никак ты не можешь без подвигов. – Я закрыл глаза.
Застучали невидимые каблучки. Остановилась. Тихо-тихо сказала три слова. Сказала и вышла. Слабые ноги мои подкосились, и я бессильно упал на сиденье стула.
* * *
То, что творилось вечером в «Красной горке», было страшно. Артур и Никогайос задали отвальную, какой я в жизни не видел. Не пил – был ещё слаб. Юрка ужрался в говно, два километра до дома я тащил его на плече. Когда уставал, сбрасывал тело на газон и падал сам. Потом поднимался, брал в охапку и снова тащил. Белая Юркина майка стала серо-чёрной. Когда нас, вползающих в здание, узрела общажная вахтёрша, лишь в ужасе всплеснула руками.
Утром принесли телеграмму, и мы выпили. Ибо не выпить было нельзя. Пятьдесят вторая после вчерашней ночи оказалась окончательно разгромлена. Остался последний штрих. Его сделал я. Взял со стола пачку сахарного песка, рассыпал по полу.
– Саха́ра.
Поднял с пола пустую бутылку. Нассал. Поставил по центру.
– Оазис…