Крайне щепетильным оказался Николай в денежных расходах. Тот же Моллер докладывал о разбитом в непогоду фрегате «Помощный» и ходатайствовал о награде спасателям. Государь начертал: «Согласен, на счёт виновного капитана».
С Моллером у Николая получалась такая яркая переписка, что по ней можно было живо представить склонности, симпатии и антипатии царя.
Просит Моллер двоих офицеров из ластового (вспомогательного) экипажа перевести тоже в ластовый, но в Севастополь, поскольку один из двоих имеет там дом. Царь: «Согласен на сей раз; но впредь под предлогом оседлости не сметь представлять, ибо служба не есть инвалидный дом, а всякий в отставку выйти может, буде хочет».
Хлопочет министр о награде корабельных офицеров и прочих чиновников, участвовавших в построении корабля «Император Пётр I». Но Николай откладывает до момента: «Когда лично удостоверюся, что корабль чисто сделан».
Представил Антон Васильевич списки к награждению комиссии, которая занималась разбором жалоб нижних чинов и успешно потрудилась. Царь: «Тогда будет время наградить, когда на опыте докажется, что жалоб нижних чинов на господ командиров боле нет». Дескать, пойдут снова жалобы, что ж тогда толку от стараний ревизоров?
Моллер с гордостью докладывает: два юнкера из флотских вольнонаёмных показали хорошие знания на экзаменах, их бы произвести в мичманы. «Если по фронту достигли также должного знания, то на сие согласен», — отвечает государь, он требовал, чтобы и мичманы умели маршировать по плацу, как гвардейцы.
В другой раз министр озабоченно просит, надо-де определить в адъютанты юного мичмана Коростовцева, отпрыска из славного рода. К кому? К контр-адмиралу Рикорду, тот согласен. Только царь против: «Рано! Впредь ранее чем через три года в офицерском звании и трёх шестимесячных кампаний в адъютанты не представлять». Пусть, мол, послужит мичманок в строю, похлебает солёной водички в походах, тогда и просится в адъютанты, хоть он и из рода Коростовцевых.
С турками ещё не разладились вконец отношения, пока продолжали торговать. Как-то поставили они партию кож, но не тех, что обещали, а много хуже. Но когда закупщики хватились, разложили полугнилой товар для сушки, протестовать поздно стало. Попросили царя, чтоб через посла протест заявил. Николай ответил: «На то и бараны, чтобы их стричь. Убытки — на счёт виновных».
Ещё в бытность Лазарева 2-го Михаила Петровича флигель-адъютантом в Петербурге, Моллер донёс, что тот больно строго наблюдает за строительством судов, ссорится с поставщиками. На него жалуются. Он оскорбил, к примеру, инженер-полковника Стоке, делавшего когда-то «Восток», чем вызвал массу нареканий со стороны капитана Беллинсгаузена. Правда, инженер-полковник обиду проглотил, рапорт не подавал, но есть свидетели. Николай пишет дежурному генералу Перовскому: «Призови к себе флигель-адъютанта Лазарева. Узнай от него истину. Отзыв же генерал-интенданта меня вовсе не убеждает, ибо весьма известно, что как ему, так и прочим господам, членам Морского управления, флигель-адъютант Лазарев не нравится оттого, что через него многие злоупотребления мною открыты по их частям».
Регулярно, невзирая на дождь, стужу, метель, Николай прогуливался. «Холод — лучший друг здоровью», — считал он. Вдруг на углу Литейного и Садовой увидел похороны. Облезлая кляча тащила сани с простым сосновым гробом. На крышке лежала офицерская фуражка. Царь обнажил голову и пошёл за гробом. Встречные, узнав императора, срывая шапки, двинулись следом. Вскоре образовалась большая процессия — солдат, горожан, мастеровых. Она с царём и проводила до кладбища обнищавшего, никому не известного офицера в отставке.
Такой царь вызывал удивление, страх, томление в душе не только простых, но и сановных людей.
3
Вернулся из Ревеля Пётр Михайлович Рожнов. Ему дали звание контр-адмирала и назначили директором Морского кадетского корпуса. Но старый моряк-строевик не обладал ни административными способностями, ни педагогическими навыками. Новый царь, узнав, что у корпуса всего два малых фрегата и ходят они не дальше Кронштадта в «Маркизовой луже», внезапно посетил кадет. Хмуро осмотрел он классы и воспитанников, приказал сопровождавшему его Рожнову:
— Кадет выбрить, дать им бодрую осанку и бравый вид!
— Ваше величество! — возопил Пётр Михайлович. — Освободите меня от сей должности. Сил нет!
Николай впился в моряка оловянными глазами. Он не любил Пререканий и отказов, но сдержал гнев. Больно уж страдальческую мину состроил Рожнов, когда-то бесстрашно бивший шведов и турок.
— Ладно, — смягчился государь. — Вели явиться ко мне Крузенштерну.
Иван Фёдорович в то время по горло был занят делами адмиралтейского департамента, управлением училищ, Комитетом образования флота, куда входили видные плаватели Сенявин, Пустошин, Сарычев, Ратманов, Беллинсгаузен. Он же исполнял должность гласного инспектора Морского корпуса, хотя на неё не хватало времени. Когда учёный мореплаватель появился в Зимнем, Николай сказал ему:
— Корпусом я недоволен. Бурса, а не военное заведение. В классах тесно, грязно. Воспитанники неопрятны и не получают должного образования. Как навести порядок?
— Прежде всего надо обновить преподавательский состав. На место екатерининских «грибов» посадить профессоров из университета. Затем ввести новые дисциплины: физику, математику в полном объёме. Ведь флот скоро станет паровым. Необходимо усилить практическую часть, перейти к обучению кадет на моделях, наиболее зрительно воспринимаемых. Летом же всех отправлять в длительные плавания: кадет — на фрегатах учебной флотилии, гардемарин — на боевых кораблях флота...
— Да у тебя продуманная программа действий! — удивлённо и обрадованно воскликнул Николай. — А раз так, тебе и претворять её!
Сразу же после аудиенции Крузенштерна произвели в контр-адмиралы и назначили директором Морского корпуса. Рожнова послали в Кронштадт, чему Пётр Михайлович обрадовался чрезвычайно. Здесь он провёл большую часть жизни, много у него было друзей и товарищей среди балтийцев. Встретившись с Байковым и увидев Аннушку, он без обиняков заявил:
— Невеста! Пора выдавать.
— Не рано? — усомнился Дмитрий Федосеевич.
— Семнадцать! Самый цвет. Не в старых же девках сидеть. Охочих до неё найдётся.
— Да она Фаддея Фаддеевича спит и видит.
— Эва! — разинул рот от удивления Рожнов, но, поразмыслив, добавил: — А ведь муж отменный, не бабник, не выпивоха, учёный, словом, человек.
— Но тридцать лет разницы!
— А твоя Варвара? Посчитай, сколь тебе и сколь ей.
— Аргумент убийственный, — согласился Байков. — Однако что же сватов не засылает?
— Стесняется. Это он на корабле да во льдах отважный, а в делах амурных телёнок.
Когда в Кронштадте появился Фаддей, Рожнов передал разговор с Байковым. Тот долго куражиться не стал. Пётр Михайлович и сватом вызвался, и обвенчались, и свадьбу справили.
Молодые поселились в доме Байкова. Только обстоятельства новые не дали им до конца провести медовый месяц. В жаркое лето 1826 года загорелись торфяники. Петербург затянуло пеленою. На тушение послали даже армейские полки и матросов, расквартированных в столице. С 15-м экипажем в Кавголовские леса отъехал и его командир. Беллинсгаузен впервые видел всесокрушающее море огня. Матросы рубили деревья, рыли траншеи, работали на помпах, старались под ветром устроить преграду пожарам. За день обессилев, к ночи они валились под сосны и погружались в мертвецкий сон. И всё-таки люди пожар одолели. Помогли и осенние дожди. Они насовсем придушили огонь.
Морской министр Моллер наконец внял настойчивым рапортам Беллинсгаузена, который просил освободить его от чиновных дел и дать возможность поплавать. Он сам был неплохим моряком, командовал гребной флотилией в 1812 году, очищал от французов реку Аа и город Митаву, занимал должность начальника Кронштадтского порта, был директором штурманского училища, устраивал Ревельскую гавань, поэтому хорошо понимал желание строевого моряка. Вызвав Беллинсгаузена к себе, Антоша сказал:
— Уж не знаю, что предпримет наш молодой самодержец, но, сдаётся, склоняется к войне с турками. Складывается вроде антитурецкий союз России, Англии и Франции. Но это союзники не очень-то надёжные. Без обиняков, с грубоватой прямотой, принятой на палубах, один английский моряк втолковывал мне однажды истину, мол, не забывайте, что Россия пугало для французов и англичан. Они боятся, как бы ваш добрый император не проглотил всю Турцию с костями и мясом. Разве он не прав? Предлагаю вам, Фаддей Фаддеевич, сбегать в Средиземное море, посмотреть состояние чужеземных флотов, где и какие эскадры стоят, что представляет собою турецкий флот. Посетите военные гавани, Тулон в частности. А для отвода глаз министр иностранных дел приготовил письмо в Италию, его вы и доставите сардинскому королю.
— Исполню с большой охотою, — обрадованно произнёс Беллинсгаузен. — Какой корабль выделяете для этой цели?
— Два — «Царь Константин» и «Елена». Вы будете командовать сим отрядом. Езжайте в Кронштадт, готовьтесь.
Всю осень 1826-го, зиму и середину лета 1827 года Беллинсгаузен провёл в Средиземном море, выполняя деликатное поручение. Он посетил морские базы Англии, Франции, Сардинии, из частных разговоров выяснил, что союзники предпочитают ограничиться блокадой, лишив турок возможности перебрасывать войска в восставшую Грецию. Узнал также, что турецкий флот сосредоточился в бухте Наварин, лучшей в Южной Греции. Глубокая и обширная гавань могла вместить сотни кораблей. Как щитом её прикрывал остров Сфактерия с батареями. Командовал эскадрами Ибрагим-паша, сын египетского султана Мухаммеда-Али, французский выученик в мореходных и военных делах.
Возвратясь в Россию, Беллинсгаузен представил Моллеру полный отчёт и карты, на которых была обозначена вся диспозиция. Министр доложил об этом царю. За соблюдение строгой дисциплины и совершенный порядок в отряде во время пребывания за границей Фаддей удостоился звания контр-адмирала, ордена Святого Равноапостольного князя Владимира 2-й степени и высочайшего благоволения в приказе по министерству. Моллер назначил его командиром вновь сформированного Гвардейского экипажа, а вскоре сделал бригадным командиром флотских команд, размещённых в столице.