— Эй, ворона! Открывай!
— Прошу разрешение на въезд, ваше благородие! — потребовал Фабиан, как было приказано ему при заступлении на пост.
— Какое, к чёрту, разрешение?! — ещё сильней рассердился офицер.
Фабиан из-за плаща не мог разглядеть чина, отметил только, что говорил приехавший с малоросским акцентом.
— Извольте доложить, кто таков и по какому делу? — твёрдо проговорил Фабиан, хотя чувствовал, как душа уходит в пятки.
— Ванька! — офицер толкнул в спину извозчика эфесом шпаги. — Открой сам, если этот сопляк не открывает!
Фабиан сбросил с плеча непомерно длинное ружьё и взвёл курок:
— Стой! Стрелять буду!
Офицер округлил и без того большие светлые глаза, удивлённо присвистнул:
— Вот тебе и шкет! Ещё пальнёт сдуру...
Фабиан свистком вызвал начальника караула — им был Лука Богданович, произведённый в капралы. Видя, что дело принимает нешуточный оборот, офицер показал бумаги Луке, и тот разрешил поднять шлагбаум и указал на флигель, где проживал их взводный. Лошади тронулись. Глядя вслед коляске, Лука хохотнул:
— Дурило! Это ж брат нашего лейтенанта. Навестить приехал.
— Да будь он хоть сам Господь. По регламенту на посту ты мой начальник, — ответил Фабиан, спуская пружину ружейного замка.
Вечером после смены Фабиана позвали в дом Анания Фёдоровича. Денщик провёл его в горницу. Там за столом, уставленным закусками и бутылками, сидели братья Лисянские. Они и впрямь и обликом, и мягким говором походили друг на друга. Только у старшего на чёрно-оранжевой ленте поблескивал Георгий.
Увидев вытянувшегося на пороге кадета, гость порывисто встал, подошёл к Фабиану и, протянув руку, с чувством произнёс:
— Молодец, кадет! Службу знаешь. Давай знакомиться — Юрий Фёдорович Лисянский, лейтенант флота. — И, переменив внезапно тон, спросил заговорщицки: — Ром пьёшь?
Фабиан мотнул головой, смущённо потупил взор.
— Тогда закусывай и пей чай с кренделями! Ананий, распорядись о приборе!
Денщик пододвинул стул, принёс тарелку с холодной телятиной и салатом, нож, вилку и накрахмаленный белый салфет.
— Ешь, пей, на нас внимания не обращай, — приободрил кадета Юрий Фёдорович и повернулся к брату, поднимая бокал и продолжая прерванный разговор: — После сражения у Гогланда командиром на фрегат «Подражислав» поставили Карла Ильича Гревенса. Он тоже в кругосветное плаванье вместе с Муловским готовился. Меня он, видно, запомнил, когда шведскую шхуну с донесением захватил. Я был в ту пору ещё «за мичмана». Ну да ты должен помнить Карла Ильича! Он выпускался из Корпуса, когда мы в «рябчики» поступали. Человек замкнутый, неразговорчивый, редко с кем из офицеров вступал в частные беседы, а со мной вдруг разговорился. Я чуть не в ноги: хоть матросом, хоть юнгой в кругосветку возьмите. А он: понимаю, мол, страсть твою, молодой человек, и одобряю; только какой теперь вояж кругом света?.. Сам видишь, на всех морях пушки грохочут. Бог знает, сколько война продолжится... «Да ведь когда-то и замиримся!» — воскликнул я. «Поживём, увидим, — ответил Карл Ильич. — А о тебе помнить буду и капитану Муловскому слово замолвлю...»
Юрий Фёдорович выпил ром залпом, загрустил.
— Великое дело задумывалось — первое плавание русских кораблей кругом света... — подал голос Ананий Фёдорович и тоже выпил.
— Эх, Муловский, Муловский... Со звездой жил, со звездой и погиб. С его смертью идею похерили.
— А Крузенштерн что?
— Да бьётся Иван, как рыба об лёд, да без толку. Малы мы пока чином, признаюсь тебе по конфиденции...
— Ну а если сбудется? Верь, брат мой, верь!
— Верою и живу, — признался Юрий Фёдорович. — Суждено же когда-нибудь такому сбыться. Гляди, какие моряки растут!
Юрий Фёдорович взглянул на Фабиана, который сидел не шелохнувшись, не дыша, ни притронувшись ни к еде, ни к чаю. Юного кадета точно громом поразила мысль, что о далёких плаваниях помышляют не одни Магелланы да Куки. До коих пор нам лаптями щи хлебать? Русские показали себя не только землепашцами и добрыми солдатами на суше, но и искусными мореходами, а уж о военных моряках самый беспристрастный ценитель, служивший в нашем флоте, англичанин Требовании говаривал: «Нельзя желать лучших людей, ибо неловкие, неуклюжие мужики превращались под неприятельскими выстрелами в смышлёных, стойких и бодрых воинов». Пора им выходить на просторы великие и познавать единый человеческий дом.
Юрий Фёдорович лукаво подмигнул брату: «Гляди-ка, и этот готов». И под столом крепко, как единомышленнику, пожал локоть кадета.
...Пройдёт десять лет. Ровно десять. И два этих мечтателя — молоденький мичман Беллинсгаузен и капитан-лейтенант — Лисянский — встретятся в одной экспедиции — первой русской кругосветке под начальством Ивана Фёдоровича Крузенштерна.
8
На корабле отчётливей, чем где бы то ни было, видна зависимость всех от каждого и каждого от всех. Воспитатели в Морском корпусе примечали, кто с кем дружбу водит, как эта дружба влияет на обучение и дисциплину. Отметили они и неразлучный квартет, куда входили Лука Богданович, братья Пётр и Александр Дурасовы, Фабиан Беллинсгаузен. Их старались отряжать в одни наряды, поручали одну и ту же работу, и даже наказывали всех скопом.
В 1791 году на место Фёдорова в Корпусе заступил Пётр Кондратьевич Карцев — бесстрашный воин при Гогланде, Эланде, Чесме, человек по натуре отзывчивый, тем не менее в вопросах воспитания «имевший не лучшие понятия», как и его предшественник. Однако он захотел овладеть педагогикой и стал в конце концов добрым учителем. Он сразу заметил общий непорядок в жизни Морского корпуса: жёсткость среди воспитанников, гардемаринскую спесь по отношению к младшим и одну для всех беду — чесотку. И со всей решимостью и храбростью начал наводить порядок. Перво-наперво учинил авральный ремонт помещений, истребил в казармах клопов, вшей и крыс, потребовал строгого соблюдения личной гигиены, чистоты нательного и постельного белья. Суровой метлой прошёлся по обленившемуся преподавательскому составу. Искоренил непорядок, когда корпусные офицеры дежурили по неделям, и воспитанники их видели только во время обеда и в классах. Педагогическая заботливость некоторых из них выражалась лишь в розгах, к чему мог прибегнуть всякий офицер по своему усмотрению. Теперь это право перешло только к ротным командирам, да и то если проступок действительно стоил наказания. Многих он изгнал из Корпуса, оставил только безукоризненных труженников, «обрёкших себя на неустанное воспитание вверенных им детей».
Штаб-офицер роты попечительствовал всему хозяйству роты, опираясь на лейтенантов — блюстителей нравственного порядка. У каждого в заведении была камора от двадцати до тридцати человек, дежурные наблюдатели за порядком в классах и зале.
Вне занятий и в праздники дозволялось играть во всевозможные игры. Зимой делали ледяные катки для катания на коньках, летом играли в мяч, лапту, «разбойники», «солдаты»...
Случалось, Карцев выходил во двор, любовался шалостями кадет поощрял раскатистым басом: «Ого-го, громовые детки, хорошо!»
Его любили, не боялись, не давали прозвищ.
В марте 1795 года Фабиана Беллинсгаузена вместе со всей ротой перевели в гардемарины. Сбылась кадетская мечта, резко изменившая суровую мальчишескую жизнь. Отрок становился юношей. К гардемаринам и отношение учителей и наставников было куда мягче и вежливей, чем к кадетам. Научные предметы здесь изучались более углублённо и основательно. Вводились астрономия, геодезия, гидрография, навигация, основы кораблевождения.
Здесь и Курганов витийствовал по-особенному вдохновенно, чувствуя, что ученики уже достаточно поднаторели в науках и не надо упрощать предметы до идиотизма, чтоб доходило до самых дремучих.
— На математике зиждятся все науки, ею и Вселенная движется. Помыслите, много ли успели бы цивилизованные народы в искусствах, ремёслах, мореплавании, не будь великих открытий Коперниковых да Невтоновых?! И разве славные мореходы, подобные Магеллану да Куку либо Берингу нашему, способны были бы совершить дальние свои вояжи без знания астрономии и навигацкой науки?
Летом гардемарин отправляли на практику. Об устройстве корабля они узнавали подошвами башмаков, мозолями на ладонях, синяками на руках, ногах и спине. Собственно мачтою называлось самое нижнее, высокое, прямо стоящее на дне корабля дерево. Среднее, потоньше, именовалось стеньгою. Верхнее, на неё поставленное, — брам-стеньгою. Каждое крепилось пеньковыми просмолёнными канатами к бортам. Канаты перехватывались тонкими верёвками — вантами. Образовывалась как бы сеть, по которой матросы взбегали к реям и распускали или скатывали паруса. По вантам можно было добраться до вершины — марса, деревянного решетчатого круга, опоясанного вантами. Отсюда, с самой большой высоты, мореплаватели, увидев полоску незнакомого берега, долгожданным криком «Земля!» оповещали своих товарищей об открытии новых материков. Отсюда гардемарин, впервые попавший в плавание, как бы с высоты птичьего полёта видел Кронштадт, его каналы, форты, крепостные валы, здание родного Корпуса, стоящие на рейде и в гавани корабли.
Корпусные офицеры распределяли будущих мореплавателей по вахтам, и на положении, равном со служилыми матросами, гардемарины бросались на мачты, отдавали паруса во власть ветра, учились распознавать и выполнять команды, делать всё, что требовала матросская служба. Сначала они работали с нижними большими парусами — ундер-дейлями, затем со средними — марселями, а потом и с самыми верхними — брамселями и бом-брамселями, на головокружительной высоте стоя на раскачивающихся канатах — пертах, подвязанных под реями. Такое, понятно, давалось не сразу и требовало немало проворства и мужества.
А в свободное от вахт время собирались на каждодневные занятия, делали математические вычисления, подменяли штурманов, упражнялись в иностранных языках, в своих шканечных журналах описывали всё происходящее в днях, часах и минутах. Некоторые гардемарины, преуспевавшие в других заданиях, занимались описанием берегов, съёмкой местности, мимо которой проходили корабли.