Ночью на горизонте показалась родная Полярная звезда на хвосте Малой Медведицы. Установился штиль. Бессильно обвисли паруса, как опускаются руки перед гробом. Никто из плывущих на «Востоке» и «Мирном» ещё не знал, что на острове Святой Елены в той же Атлантике в этот день умирал возмутитель спокойствия Европы, ссыльный император французов Наполеон. Только уже у Канарских островов английский быстроходный корвет, спешивший с важной вестью в Англию, сообщил русским о его кончине.
А пока шлюпы, покачиваясь на зыби, ждали ветра.
Зная о том, что дома будет не хватать времени, Фаддей собрал шканечные журналы и засел за отчёт. Экспедиция продолжалась более двух лет, корабли прошли 49 тысяч миль, что по протяжённости в два с четвертью раза превышало длину больших кругов на земном шаре, открыла двадцать девять ранее неизвестных островов — два в Атлантике, восемь в южном умеренном поясе и девятнадцать в тропиках. Моряки не только открыли, но и определили их географическое положение, нанесли на карты, что, вообще говоря, являлось излюбленным делом самого Беллинсгаузена. Возможно, подобные открытия не слишком велики, но верные описания, скрупулёзные расчёты их долгот и широт необходимы были для других мореплавателей, которые придут со временем в эти места уже с надёжными картами, где указаны все атоллы, пусть по большей части необитаемые, скалистые острова, мели, проливы, течения.
Что же касается проникновения к Южному полюсу, Фаддей не мог сказать в точности, открыл ли он материк, но догадывался, что южнее непроходимых льдов лежит континент суши и полюс находится на земле. 15 января 1820 года он ясно видел за сплошным льдом горы и много морских приполярных птиц. Это было на долготе 2°10' и широте 69°25', всего в тридцати милях от материкового Берега Принцессы Марты.
Через шесть дней шлюпы опять подошли к материку. Обозревая пространство на восток, юг и запад, Фаддей не рассмотрел его пределов из-за мрачности и снега.
5 февраля «Восток» и «Мирный» в третий раз приблизились к континенту. Перо быстро побежало по бумаге:
«Льды примыкались к льду гористому, твёрдо стоящему, закраины оного были перпендикулярны и образовали заливы, а поверхность возвышалась отлого к югу, на расстояние, предметов которого мы не могли видеть с салинга.
Видя льдяные острова (айсберги), поверхностью и краями сходные с поверхностью и краями большого вышеупомянутого льда, перед нами находящегося, мы заключили, что сии льдяные громады и все подобные льды от собственной своей тяжести или других физических причин отделялись от матерого берега («Именно матерого!» — подумал в этот момент Фаддей), ветрами отнесённые, плавают по пространству Ледовитого Южного океана...»
О том, что суда находились вблизи материка, Беллинсгаузен более решительно сообщал в рапорте маркизу де Траверсе из Порт-Джексона: «Здесь за ледяными полями мелкого льда и ледяными островами виден материк льда, коего края обломаны перпендикулярно и который продолжался, по мере нашего зрения, возвышаясь к югу подобно берегу. Плоские ледяные острова, близ сего материка находящиеся, ясно показывают, что они суть обломки сего материка, ибо имеют края и верхнюю поверхность, подобно материку».
В четвёртый раз шлюпы подплыли к континенту 13—14 февраля, не дойдя до берега семьдесят миль. Наблюдая за птицами, которых не встречали в открытом океане, вскрывая желудки подстреленных и находя в них камешки материкового происхождения, Фаддей убеждался в том, что где-то рядом был берег.
На другой год, в 1821-м, моряки натолкнулись на остров — первый за Полярным кругом. Беллинсгаузен чётко помнил тот день и торопливо начал писать:
«В 3 часа пополудни со шканец увидели к ост-норд-осту в мрачности чернеющее пятно. Я в трубу с первого взгляда узнал, что вижу берег, но господа офицеры, смотря также в трубы, были разных мнений. В 4 часа телеграфом известил господина Лазарева, что мы видим берег. Шлюп «Мирный» был тогда поблизости от нас за кормою и поднял ответ: усмотренный берег находился от нас на норд-ост 76°.
Солнечные лучи, выходя из-за облаков, осветили сие место, и, к общему удовольствию, все удостоверились, что видят берег, покрытый снегом, одни только осыпи и скалы, на которых снег удержаться не мог, чернелись. Невозможно выразить словами радости, которая являлась на лицах всех при восклицании: «берег! берег!» Восторг сей был неудивителен после долговременного единообразного плавания в беспрерывных гибельных опасностях между льдами, при снеге, дожде, слякоти и туманах».
Этот остров и был назвал именем Петра I.
Проплывая далее на восток, Фаддей по изменению цвета морской воды от синеватого к тёмно-зелёному предположил, что снова приближается к какой-то земле. В безоблачный день 17 января 1821 года взору мореплавателей открылся гористый берег, терявшийся за горизонтом. Беллинсгаузен присвоил ему имя Александра I.
«Я называю обретение сие берегом потому, что отдалённость другого конца исчезла за предел зрения нашего, — выводило перо капитана. — Сей берег покрыт снегом, но осыпи на горах и крупные скалы не имели снега. Внезапная перемена цвета на поверхности моря подаёт мысль, что берег обширен или, по крайней мере, состоит не из той только части, которая находилась перед глазами нашими».
Поразмыслив, Фаддей добавил к своей осторожной мысли о существовании материка более решительное суждение: «Огромные льды, которые по мере близости к Южному полюсу поднимаются в отлогие горы, называю я матерыми, предполагая, что когда в самый лучший ясный день морозу бывает 4°, тогда далее к югу стужа, конечно, не уменьшается, и потому заключаю, что сей лёд и идёт через полюс и должен быть неподвижен, касаясь местами мелководий или островов, подобных острову Петра I, которые, несомненно, находятся в больших южных широтах и принадлежат также к берегу...»
Задачу, поставленную перед экспедицией царём и Адмиралтейством, проникнуть по возможности как можно далее к югу Беллинсгаузен посчитал выполненной. Никто до него ещё не проникал в те широты, не бывал в местах, где не ступала нога человека.
Он вспомнил о своих помощниках — офицерах Симонове, Михайлове, Берхе. Они делали своё дело с истинным старанием и прилежностью. Им помогали штурманы и унтер-офицеры всех служб, а матросы тянули всю черновую работу. Думая о них, Фаддей всё больше и больше утверждался в мысли, что в душе русского человека есть черта особой, скрытой самоотверженности. Такого подвига никто не оценит. Подвиг лежит под спудом личности, он невидим. Но это — величайшая сила жизни. Это она в Мессине удивляла итальянцев, руководила Бородинским сражением, вела ополчение за Мининым, спасала в который раз Россию и Европу. До конфуза скромная, неказистая русская натура творила чудеса, претерпевала все неудобства и беды, она не страшилась смерти.
9
Через полтора месяца хода через Атлантику с салинга усмотрели берег острова Святой Марии в группе Азорских островов. При свежем западном ветре повернули прямо на восток к Лиссабону. Через неделю показался мыс Рок. Хоть и далеко ещё было до дома, но европейский берег вселял надежду — до родины можно было дойти и пешком.
Приехал лоцман-португалец в грязном камзоле и красной феске. Голову он нёс, как знамя, напустив на себя важность.
— Как вы встречали короля? — спросил его барон Тойль.
— Какого короля? — вопросом на вопрос ответил лоцман.
— Вашего короля из Бразилии — Хуана VI.
— А разве он захотел вернуться в Португалию? — опешил лоцман.
— Он вышел неделей раньше нас.
— Нет, мы ничего о нём не слыхали.
— Может, задержался в Азорах? — предположил Беллинсгаузен.
— Скорее всего, — согласился фон Сераскеркен, с тревогой подумав, не случилось ли с эскадрой беды.
Большим фарватером шлюпы прошли между крепостями Сан-Жульен и Бужио. С башни Белем в рупор по-португальски спрашивали, откуда идут русские корабли, есть ли больные? Лоцман отвечал, но не столь уверенно, чтобы убедить стражников в полной безопасности. С крепости потребовали положить якоря. Пришлось Беллинсгаузену посылать лейтенанта Торнсона с объяснениями. Скорее из любопытства, нежели по служебным обязанностям, на «Восток» наехало много разных чиновников. Исключение составляли лишь российский генеральный консул статский советник Борелли и командир Белемской крепости. Беллинсгаузен объявил, что король с эскадрой прибудет вот-вот. Новость привела всех в волнение.
Главный чиновник порта потребовал от капитанов письменных рапортов о состоянии шлюпов и здоровье команды. Когда он их получил, то сказал, что теперь все могут ездить на берег когда и куда угодно. Вместе с консулом Борелли отправился в город и барон Тойль.
Приятный пассажир, датский посланник Даль-Борго пригласил на обед офицеров «Мирного» в лучший ресторан Лиссабона. Они пришли ранее назначенного часа и застали хозяина в больших хлопотах. Вечером отправлялся пакетбот в Копенгаген, и он спешил написать депеши. Чтобы не мешать ему, офицеры пошли погулять по городу. Построенный на впадинах и возвышенностях вокруг широкой реки Тежу, он имел вид весьма живописный. Романский собор, готический храм кармелитов, базилика Ла-Эштрела, средневековые дворцы примечательной архитектуры радовали глаз. После роскошного обеда вечером гуляли по аллеям публичного сада, играла музыка, били фонтаны, взвивались в небо ракеты. Создавалось впечатление вечного праздника.
На другой день «Восток» посетил морской министр Португалии с помощником капитана порта. Они объявили о своей готовности на всякое пособие из лиссабонского адмиралтейства. Затем появился лейтенант Эвальд Бойль с поздравлениями от капитана английского 44-пушечного фрегата «Ливия» сэра Бенджамена Дункена.
— У нас на «Открытии» ушёл в кругосветное плавание лейтенант Роман Платонович Бойль, выпускник Морского корпуса 1811 года. Случайно, не ваш родственник? — спросил Беллинсгаузен.
— Вполне возможно, — ответил англичанин по-русски. — Род Бойлей из Плимута весьма обширен. Многие из него служат на флотах разных стран. И Роман, судя по годам, мне ровесник. Однако такового не знаю.