— Вырвет сумочку и бежать, — сказал Лешка.
— Правильно. А меня сначала обыскали, по карманам пошарили. Причем даже во внутренний карман куртки залезли, а ведь женщины в карманах кошельки не носят.
— Машка! А ксива?! — полными ужаса глазами взглянул на меня коллега.
— Спокойно, Дункель! — я ему подмигнула. — Я уже горьким опытом научена.
Ксиву держу в таком месте, где никто не найдет.
— В лифчике? — спросила Лешкина жена.
— Не скажу.
— Нет, не в лифчике, — авторитетно заявил мой друг жизни. — Как же она удостоверение в транспорте доставать будет?
— А что забрали у тебя? — допытывался Лешка.
— Ну, ключи, понятно. Сумку, в ней самое ценное — это косметичка. Кошелек все равно пустой.
— Денщиков? — спросил Лешка.
— На сто процентов.
— Я бы на твоем месте написал рапорт прокурору города.
— И что?
— Ну сколько можно: человека он к тебе посылает за скородумовскими вещами, тут же тебя грабят с явной целью забрать ключи. Если бы еще кого-нибудь из его команды прихватили около прокуратуры…
— Леша! Неужели ты такой наивный? Ну, напишу я рапорт прокурору города.
Ну, вызовет он Денщикова. Ну, спросит: звонили ли вы Швецовой? Да что вы, ответит тот, я с ней уже полгода не встречался и не разговаривал. А не подсылали ли вы кого-нибудь подстеречь Швецову в темном подъезде и ограбить?
Упаси вас Боже, да как вам в голову такое могло прийти. Ну и что? Да ничего. Я все это ничем подтвердить не могу, даже факт телефонного разговора — это всего лишь мои слова против его слов. Можно было бы, конечно, помахать заявлением Скородумова, да только сам Скородумов лежит в больнице и пока не разговаривает.
А то, что он мне сказал о связи денщиковских наездов на него с убийством Чванова, я даже записать не успела ни в какой протокол. Ну а если кого-то прихватят у прокуратуры, пусть с моими ключами? Попробуй докажи, что это имеет какое-то отношение к Денщикову. Ладно, скажите лучше, прокуратуру охраняют?
— Кузьмич лично надежных людей послал, — отрапортовал Горчаков.
— По фамилии Кораблев? — уточнила я.
— Конечно, Кораблев. Он теперь до морковкиных заговинок будет отрабатывать, что тебя одну в подъезд отпустил. Кузьмич ему такое устроил…
Если Ленька весь в синяках, то я не удивлюсь. Кузьмич просил позвонить, когда ты в себя придешь.
Беседа с Василием Кузьмичом была недолгой, но темпераментной. Мы выяснили ключевые моменты ситуации, я рассказала ему о своих подозрениях относительно причин ограбления: кое-кому очень нужно добраться до вещей Скородумова, находящихся в моем кабинете. Он пообещал, что до понедельника прокуратуру будут охранять; мы обсудили возможности взятия с поличным тех, кто полезет туда с моими ключами, сошлись на том, что это был бы оптимальный вариант, Кузьмич обещал все сделать, как надо. А мне он пока предложил сменить обстановку и съездить на дачу к Горчакову, с ним, мол, все уже согласовано. Он, Василий Кузьмич, мне пока выделяет в качестве охраны Кораблева, который постарается загладить допущенные ошибки, а мне следует в понедельник написать обо всем рапорт руководству и получить оружие.
— Ты почему, Машечка, пистолет не носишь? — мягко спросил Кузьмич, и я представила, как он при этом шевелит усами.
— Василий Кузьмич, миленький, ну что толку от этого пистолета?
Единственное, что изменилось бы, так это то, что вместе с ключами у меня забрали бы еще и оружие, и я бы до конца жизни отписывалась. В лучшем случае. А в худшем — меня бы из моего собственного пистолета и грохнули бы. И вообще, он тяжелый, он мне сумку рвет.
— Да кто же пистолет носит в сумке? — изумился Василий Кузьмич.
— А где его носить?
— В кобуре! Ох, бабы, бабы!
— А кобура из-под пиджака выпирает! А если я в свитере или блузке?
— Ты не права, — так же мягко возразил Кузьмич. — В понедельник получи оружие. Кораблев проследит. Ждите, он сейчас за вами приедет.
Как раз когда я собралась, приехал полностью укрощенный Кораблев.
По-моему, он боялся даже взглянуть на Сашку, а передо мной разве что на пуантах не ходил. Я только подумала, надолго ли его хватит. Мы с Горчаковыми обсудили, брать ли детей, и пришли к выводу, что лучше пусть дети останутся дома. Я позвонила маме, выяснила, что нос и горло у ребенка приходят в норму, но что он категорически отказался хотя бы ненадолго отлучиться от телевизора…
И мы поехали развеяться и сменить обстановку.
На холодной горчаковской даче мы быстренько растопили печку, зажгли свечи, Лешка из погреба вытащил бутыль домашнего вина, Лена накрыла на стол, и мы стали развеиваться. Ко всеобщему удивлению, Кораблев принес из машины гитару, и пока мы дегустировали вино, он ее настраивал, а потом спел песенку, которую назвал «Дежурство по отделу»:
Я никого не трогал, шел по улице,
Ходил, гулял, смотрел по сторонам,
А что у гражданина на лице
Следы моих сапог — так то он сам.
А ну не надо оскорблять-лять-лять,
Товарищ мент, ведь ста-ста-ста рублей
Должно хватить, етить твою мать,
Зачем же в камеру опять?!
Старушка обзывалась на меня!
Не вру, ей-Богу, врать мне не резон!
А что она в больнице уж два дня —
Так то необходимый оборон.
Витрина рухнула сама — ну, падлой быть,
Пиши, что верно писано с моих со слов,
Имело место там, наука говорит,
Землетрясение локальных масштабов.
А ну не надо оскорблять-лять-лять,
Товарищ мент, ведь ста-ста-ста рублей
Должно хватить, етить твою мать,
Зачем же в камеру опять?!
Что было — было: акт насильный половой…
Я расскажу, что там у нас с нею стряслось:
Она мне пилкой угрожала ногтевой.
Я не хотел, но под угрозами пришлось.
Я скрылся с места?! Я пытался убегать?!
Да ну, начальник, ты подумай сам!
Не вру, ей-Богу, век свободы не видать:
Я бегом занимаюсь по утрам!
А ну не надо оскорблять-лять-лять,
Товарищ мент, ведь ста-ста-ста рублей
Должно хватить, етить твою мать,
Зачем же в камеру опять?!
— Ленька! А кто это сочинил?
— Опер наш один. Слушайте дальше!
Распоясались бандиты,
Рвутся мины-динамиты,
Льется кровь, как в пивном баре льется пиво.
С крыши грохнула винтовка,
Лидер местной группировки
Растянулся на асфальте некрасиво.
А нам с тобою все равно,
А мы сидим и пьем вино,
А нам до фени ваши фени,
Ваши трели-параллели,
Мы сидим себе и пьем вино!
Бабка внука ждет с тарелкой,
Суп в тарелке, внук на стрелке,
Разошлись у них опять пути-дороги.
Дети в бандиков играют,
Лихо пестики стреляют,
За углом в пивнухе квасят педагоги.
А нам с тобою все равно,
А мы сидим и пьем вино,
А нам до фени ваши фени,
Ваши трели-параллели,
Мы сидим себе и пьем вино!
Дядя тетю бьет по морде,
Тетя падает «Конкордом»
И заходит на посадку артистично.
А сержант, частично пьяный,
Доставляет хулигана,
Тоже пьяного, но менее частично.
А нам с тобою все равно,
А мы сидим и пьем вино,
А нам до фени ваши фени,
Ваши трели-параллели,
Мы сидим себе и пьем вино!
Дядя Ваня на баяне,
В полчетвертого, по пьяни,
Одаряет город новой песней.
Участковый возмутился,
А потом присоединился:
Вместе водку жрать гораздо интересней.
Дядя Боря жил по средствам.
В ресторанчик по соседству
Наш влюбленный пригласил подружку Нину.
Он свиной бифштекс кусает,
А в двери СОБР залетает…
Жалко Борю, он теперь не ест свинину.
Дед решил поймать попутку,
А поймал себе запутку.
Не фиг пьянствовать, от бабки пряча бабки!
А теперь он башню лечит,
Что-то оперу лепечет
Про приметы: дескать, первый был без шапки…
А нам с тобою все равно,
А мы сидим и пьем вино,
А нам до фени ваши фени,
Ваши трели-параллели,
Мы сидим себе и пьем вино!..[2]
Ну надо же! Если б знать, что Кораблев так песенки поет, в него просто влюбиться можно!
Потом мы смотрели на звезды; потом со смехом вспоминали, как ездили к Горчаковым на дачу в прошлом году в марте: приехали в пятницу вечером, после работы, затопили баньку и договорились, что сначала девочки парятся, потом мы идем готовить ужин, а баню занимают мальчики. И вот мы, чистенькие, в доме накрываем на стол, а мужики что-то подозрительно долго не идут. Вдруг мы слышим из сада страшные вопли; а на улице уже темень — хоть глаз коли, и в такое время никого больше в поселке нет, участки не освещаются; мы не знаем, что и думать, и на улицу выйти боимся. Потом наконец ковыляют наши мужчины, которые, как выяснилось, решили после парной в снегу поваляться, благо участок снегом завален. Выскочили голые из бани и стали по снегу кататься, забыв про то, что на дворе март, а на снегу — наст. Вот и вопили, в прямом смысле как резаные: кое-кто серьезно порезался.
Потом Лешка пошел доставать постельное белье и устраивать спальные места, а мы с Леной Горчаковой накинули куртки и вышли посидеть на крылечко. Лена оглянулась — нет ли поблизости мужа, вытащила из кармана сигареты, прикурила, затянулась и стала изливать мне душу:
— Маш, только тебе могу рассказать, кому другому стыдно. Мой-то в сентябре три ночи подряд отсутствовал, якобы ездил на происшествия.
Говоря так, Лена улыбнулась: они с Горчаковым друг другу доверяли.
— Подтверждаю, — сказала я.
— А у меня сон такой чуткий, привыкла к детям вставать, — продолжала она, — что он дверью парадной хлопнет, а я уже слышу и ворочаюсь, жду его появления.
А мой деликатный супруг старается меня не беспокоить лишний раз, и, упаси Боже, не разбудить, света не зажигает, поэтому до кухни добирается, перевернув все на своем пути…