Судебная система Белого движения в 1918–1919 гг
Глава 1
Восстановление Правительствующего Сената в Сибири и на Юге России 1918–1919 гг.
Суверенитет всероссийской власти не мог обойтись без санкционирующего органа, – структуры, легальный статус которой не подвергался бы сомнению. Этой структурой, легализующей законодательные акты белой власти, мог стать только Правительствующий Сенат, возрождению которого придавался особый смысл как в Сибири, так и на Юге России. Значение Сената достаточно конкретно определил профессор Рязановский: «Правительствующий Сенат крайне необходим и как орган обнародования и хранения законов, ибо дефекты в обнародовании законов, и тем более отсутствие авторитетного органа обнародования, колеблют значение законов и подрывают авторитет власти, их издающей… Сенат необходим и как орган высшего надзора – «в порядке управления и исполнения», отсутствие такового надзора ведет к злоупотреблениям власти… Сенат необходим и как верховный кассационный суд, и как высший административный суд; таковые суды в системе государственно-правовой жизни представляют серьезные гарантии соблюдения субъективных (публичных и частных) прав граждан». Характерную оценку политико-правового состояния революционной России давал сенатор М. П. Чубинский, обер-прокурор Правительствующего Сената на белом Юге: «Кругом все кипело и бурлило, состояние законодательства во многих отношениях можно было бы определить, как правовой хаос, а условия военного времени создавали у власти привычку действовать «по-военному», что у нас всегда значило действовать быстро, решительно и без особой оглядки на существующие законы и пределы своих полномочий».
При восстановлении Сената следовало учитывать изменения в его статусе, введенные распоряжениями Временного правительства. Еще до февраля 1917 г. был разработан законопроект, согласно которому пополнение высшей кассационной инстанции производилось кандидатами, избираемыми самим Сенатом. Однако в условиях, когда Временное правительство становилось «единоличной властью», введение в действие законопроекта о выборах в Сенат было приостановлено. Члены сенатских присутствий назначались правительственными постановлениями по линии Министерства юстиции и согласовывались с Керенским. Предпочтение отдавалось лицам, имевшим юридическое образование, сотрудникам прокуратуры, судов присяжных. В Высшее дисциплинарное присутствие входили наряду с сенаторами судебные деятели, присяжные поверенные, а также лица с высшим юридическим образованием, выбираемые из «органов столичного самоуправления и Совета рабочих и солдатских депутатов». По воспоминаниям члена Петроградского Земско-Городского комитета, кадета В. А. Оболенского, ему предлагали стать сенатором, учитывая только его опыт работы в земстве и высшее юридическое образование. Но одним из первых Указов Временного правительства Сенату отменялось назначение сенаторов по первому департаменту, определявшееся по закону 16 декабря 1916 г., а также учреждалась Особая следственная комиссия «для рассмотрения противозаконных действий сенаторов уголовного кассационного департамента… при рассмотрении дел по государственным преступлениям». Временным правительством была создана специальная комиссия по пересмотру судебных уставов, включавшая директора Второго департамента А. А. Демьянова (бывшего присяжного поверенного, ставшего в октябре 1917 г. товарищем министра юстиции), сенатора С.М. Зарудного, товарища обер-прокурора Лазаренко и присяжного поверенного Кальмановича. Назначения сенаторов практиковались большинством белых правительств, что призвано было компенсировать не только «недостаток кадров», но и в какой-то степени преодолеть пассивность многих служащих ведомства юстиции, не стремившихся «связывать себя» со службой в белой власти (1).
Высшая судебно-кассационная инстанция необходима для любой государственной структуры. Органы, подобные бывшему Правительствующему Сенату, создавались в течение 1918 г. и на Юге России, и в Сибири. Первоначально высшей кассационной инстанцией в Сибири была Омская судебная палата. 7 сентября 1918 г. ВСП санкционировало создание Высшего сибирского суда, введение которого объяснялось «крайней потребностью в высшей кассационной инстанции для сибирского суда». Законопроект министерства юстиции предусматривал создание структуры по образцу Учреждения Правительствующего Сената (том 1, часть 2 Свода законов, изд. 1917 г.) со следующими «изъятиями». Сибирский суд должен был состоять из трех департаментов: административного («для всех предметов и дел административного ведомства») и двух кассационных («для высшего кассационного разбирательства дел судебных – гражданских и уголовных»). При необходимости могли созываться также Общее собрание административного и кассационного департаментов и Высшее дисциплинарное присутствие. Как отмечалось в отчетной записке сибирского министерства юстиции, «существенным отступлением от приведенных оснований устройства сибирского высшего суда по началам учреждения Правительствующего Сената допущено участие представителей городских и земских самоуправлений Сибири в присутствии Административного департамента Высшего суда с правом решающего голоса – в интересах и целях всестороннего освещения вопросов административного управления, в связи с особенностями местного характера». Данные представители избирались городскими думами и земскими собраниями, а не назначались. «Демократизация» кадрового состава и очевидная нехватка специалистов судебного ведомства обусловили изменение принципов членства в Кассационных и Административном департаментах, однако подобное нововведение, по мнению министра юстиции Г. Б. Патушинского, считалось вполне допустимым «в интересах и целях всестороннего освещения вопросов административного управления, в связи с особенностями местного характера». Сибирские новации можно считать продолжением реформ Временного правительства, в частности, введения административных судов, предназначенных для охраны интересов «власти и общества». Членами Кассационных департаментов назначались не только чины «не ниже V класса и прослужившие в судебном ведомстве 10 лет», но и те, кто «состоял в течение того же срока в звании присяжного поверенного», «имел ученую степень магистра или доктора римского, гражданского и уголовного права» или 10 лет «занимался преподаванием в высших учебных заведениях римского, гражданского, торгового, уголовного права, гражданского или уголовного судопроизводства». А в Административный департамент могли назначаться «прослужившие не менее 10 лет по выборам земских и городских самоуправлений», «имеющие степень магистра или доктора государственного, административного или полицейского права» или преподаватели данных дисциплин с 10-летним стажем. Военная юстиция (военно-окружные суды Сибири, прифронтовые суды) подчинялась Высшему суду. Близкие к Сенату консультативные полномочия имело Юридическое Совещание при Временном Всероссийском правительстве в Уфе. Образованное 30 сентября 1918 г., оно должно было содействовать Уфимской Директории в «разработке законопроектов и других актов, исходящих от верховной власти, и для дачи заключений по законопроектам, восходящим на рассмотрение Временного Всероссийского правительства». На Украине в период гетманства Скоропадского был учрежден Державный Сенат, а Крымский Высший Суд работал в период Крымского Краевого правительства.
Установление власти Российского правительства во главе с Верховным Правителем России, создание единой Всероссийской власти потребовало перемен в деятельности судебных структур. Постановлением от 24 декабря 1918 г. Российское правительство отменяло прежние постановления ВСП о Высшем Сибирском Суде. 6 декабря 1918 г. состоялось последнее заседание Юридического Совещания, несмотря на то, что после переворота 22 ноября 1918 г. в принятом Положении об Юридическом Совещании при Совете министров на него еще возлагалось составление заключений по всем вопросам деятельности Управления делами Совета министров, а также временное, «до возобновления деятельности Правительствующего Сената», наблюдение за опубликованием постановлений и распоряжений Совета министров. Функции Юридического Совещания по «разработке различных законопроектов, представляемых затем на обсуждение Совета министров», воспринял восстановленный по «петроградским меркам» Совет при министре юстиции (юрисконсультская часть Совета министров). Кадровый состав «колчаковской юстиции» включал в себя как представителей региональных судебных структур Востока России (Омского, Иркутского судебных округов), так и оказавшихся в Сибири юристов из Поволжья, Урала и даже из бывших столичных центров. Фактическим руководителем Совета стал старший председатель Омской судебной палаты В. В. Едличко, бывший членом аналогичного Совета в Петрограде. В состав Совета указами Верховного Правителя были назначены профессор В. А. Рязановский, прокурор Иркутской судебной палаты Кондратович, присяжный поверенный А. Н. Быховский, член Симбирского окружного суда С. П. Руднев, юрисконсульт Симбирского удельного округа Г. А. Ряжский, бывший председатель Варшавского окружного суда Тимофеев, редактор 1-го департамента министерства юстиции И.Ф. Брокмиллер и товарищ председателя Симбирского окружного суда В. А. Варламов. Членами Совета «по должности» состояли оба товарища министра юстиции А. И. Морозов (председатель Барнаульского окружного суда) и М. А. Малиновский (присяжный поверенный, бывший председатель Симбирского губернского комитета кадетской партии).
Однако деятельность одной лишь юрисконсультской части была недостаточна для решения множества проблем, связанных с восстановлением законности, юридическим обоснованием работы правительственных структур. Взамен упраздненных Высшего сибирского суда и Юридического Совещания в Омске должны были быть созданы, «впредь до восстановления деятельности Правительствующего Сената в полном объеме», временные присутствия Первого и двух кассационных (по уголовным и по гражданским делам) департаментов Правительствующего Сената. В основе своей новый проект повторял положения проекта о Высшем сибирском суде (2). Первый департамент, возглавляемый первоприсутствующим (самим премьер-министром Вологодским), осуществлял «надзор за правительственным аппаратом», «обнародованием» законов, разрешением межведомственных конфликтов и рассматривал жалобы на административные учреждения. Ему передавались также функции бывшего Второго («крестьянского») департамента, ведавшего рассмотрением жалоб на местные учреждения и вопросами поземельного устройства крестьян, бывшего Третьего («Герольдии»), регулировавшего имущественные права граждан, и бывшего Четвертого («судебного») департаментов Правительствующего Сената Российской Империи. При Сенате создавались также Временное особое присутствие по отчуждению недвижимых имуществ в государственную и общественную пользу и Высшее дисциплинарное присутствие для расследования должностных правонарушений в судах. Поскольку полностью восстановить деятельность Сената не представлялось возможным, была принята форма Временных присутствий, причем их работа регламентировалась на основании Учреждения Правительствующего Сената от 30 мая 1917 г. и судебных уставов 1864 г.
Омские Временные присутствия состояли не только из опытных юристов, бывших сотрудников Сената, но и из новых «сенаторов по назначению». Штаты увеличивались: 1-го департамента на 7, а уголовного и гражданского кассационных – на 6 человек. Этим компенсировался характерный для Востока России недостаток кадров соответствующей квалификации (сенаторами 1-го департамента стали, например, бывшие члены Государственного Совета, оказавшиеся в Сибири, – А. Н. Шелашников и Ю.В. Трубников, присяжный поверенный С.Ф. Петров, управляющий делами Совета министров Тельберг, делегат ВПСО князь Куракин). Профессор Казанского университета барон А. А. Симолин, бывший вице-директор 1-го департамента Министерства юстиции И. Лаженицын (он также работал в юрисконсультской части), члены Иркутской судебной палаты Куркутов и Стравинский – все они вошли в Гражданский кассационный департамент. Председательствующим Гражданского кассационного департамента был назначен бывший петербургский присяжный поверенный В.Н. Новиков, а Уголовного Кассационного – бывший прокурор Омской судебной палаты А. К. Висковатов. При этом из Сената исключались представители земского и городского самоуправлений, входившие ранее в состав Высшего Сибирского Суда, что, по мнению Гинса, свидетельствовало о «губительном рабском подражании петроградским образцам». Но по оценке С. П. Руднева (члена Совета при министерстве юстиции), персональный состав Сената был достаточно профессиональным и по сибирским, и даже всероссийским меркам (3).
Временные присутствия Правительствующего Сената были торжественно открыты в Омске 29 января 1919 г. Примечательна речь Верховного Правителя, произнесенная перед принесением присяги на верность Российскому государству. В ней отмечалась важность восстановления правового государства, несмотря на стихию войны: «Более года прошло с тех пор, как среди общего развала власти и распада правового сознания народных масс прозвучал авторитетный, свободный и гордый голос Правительствующего Сената, который продолжал и в условиях мятежа против законной власти непрерывно работать и неуклонно выполнять веления закона. Как последний оплот правосудия и законности он стоял среди бушующей стихии революции и высоко держал стяг государственности… 28 ноября 1917 года… грубым насилием захватчиков власти деятельность Сената была прервана… Это был день величайшего падения страны: упразднение Сената и судов (декрет Совнаркома о народном суде. – В.Ц.) подрывало самые основы государственного строя и лишало население последней опоры – законного охранения его прав личных и имущественных, а самочинную власть – характера правового и государственного. С этого момента и надолго идея права и законности затемнялась в сознании и действиях мятущейся под гнетом насильников страны». Колчак выделял идею правопреемственности Сената: «Приняв от Совета министров в условиях исключительно трудных всю полноту власти, я поставил тогда же одной из основных своих целей и повелительным гражданским долгом установление законности и правопорядка в стране. Нынче эта цель получает свое завершение: возобновляется деятельность Правительствующего Сената. Сенат… в реформах Временного правительства обрел свое законченное выражение, как необходимый устой современного правового государства, где не только личные и имущественные, но и публичные права населения получили свою защиту, а самый правопорядок – строгое и нелицеприятное око надзора. Отныне с восстановлением Правительствующего Сената, эта идея правового государства торжествует в освобожденной стране… отныне народ русский снова получает мощную защиту своего драгоценнейшего права – права быть свободным под сенью закона».
О значении Сената как «высшего органа суда и управления, который предупреждал бы неправильное и разнообразное толкование закона и со всей строгостью преследовал нарушение его», говорил Вологодский: «Сенат, как оплот правосудия и законности, как защитник права и порядка… правительству служит опорой в его деятельности и дает ему возможность еще определеннее, еще тверже направить свою деятельность к воссозданию государственности». Вологодский призывал учитывать новые, изменившиеся в условиях революции формы законности и правосознания: «Революция и затем последующая разруха государственной, экономической и финансовой жизни создали новые условия этой жизни, перепутали понятия и экономические интересы различных классов населения… Вам предстоит большая творческая работа, Вам придется чутко прислушиваться к биению этой жизни». Министр юстиции (по должности – генерал-прокурор Сената) С. С. Старынкевич, проведя разницу в понятиях «бунт» и «переворот», сосредоточил внимание на значении восстановления защиты политических, публичных прав общества, возврата к «духу и букве» судебных уставов 1864 г.: «На началах демократических отправляет русское правосудие свой суд, на началах равенства сторон перед судом, на началах устности и гласности процесса, и творит этот суд независимый и несменяемый судья». В качестве примера Старынкевич приводил английскую правовую систему: «Пусть все головы никнут перед законом. Пусть будет установлена наша Русь так, как много веков назад была установлена могучая страна – Англия, – которая родила такую мысль: «Войско и флот Его Величества существуют для того, чтобы 12 граждан (присяжные заседатели. – В.Ц.) могли произнести свой приговор» (4).
Завершающим актом торжественного открытия Сенатских присутствий, актом, призванным подтвердить идею легитимности Российского правительства, стало принесение присяги «на верность закону и Государству Российскому» Верховным Правителем, членами Совета министров и товарищами министров. Высокопреосвященный архиепископ Омский и Павлодарский Сильвестр привел Правителя и членов правительства к присяге, вручив тексты присяги на хранение в 1-й департамент, благословив сенаторов иконой Спаса Вседержителя «древнего письма». Так символично обозначалось единство власти Духовной и власти светской, Правительства и Православной Церкви.
В 1918–1919 гг. сформировались структуры Правительствующего Сената и на белом Юге России. Здесь основой стал Донской Сенат, созданный по решению 1 сессии Большого Войскового Круга Всевеликого Войска Донского 20 сентября 1918 г. Он был сформирован в течение осени 1918 г. и первоначально состоял из двух административных департаментов (Первого и Второго), а также двух кассационных (уголовного и гражданского). Предполагалось, что в него войдут 12 сенаторов (по три на каждый департамент), из которых 8 были бывшими сенаторами и 4 избирались по представлению. Первый состав Сената (8 членов) был назначен донским атаманом. Правовой новацией, своего рода «данью местничеству», было также признание необходимости пополнения состава Сената лицами – «уроженцами Войска Донского». Но все-таки в отличие от Сибири, где ощущался недостаток опытных юристов, на Дону в Сенат вошли все бывшие члены Правительствующего Сената, авторитетные специалисты в области правовой теории и практики. Первый департамент возглавлял Н. И. Ненарокомов (он же присутствовал и во Втором департаменте), во Второй департамент, возглавляемый А. А. Чебышевым (двоюродным братом начальника управления внутренних дел Особого Совещания), был зачислен будущий автор земельной реформы Правительства Юга России 1920 г. Г. В. Глинка, работавший здесь вместе с бывшим товарищем министра земледелия А. Н. Неверовым. В работе Сената участвовали Н.А. Чебышев (родной брат А. А. Чебышева, первоприсутствующий уголовного департамента), С. А. Богородский, С. Н. Трегубов, сенаторы со стажем Н. Н. Таганцев (будущий министр юстиции в Правительстве Юга России в 1920 г.), К. П. Краснянский, Д.Р. Вилькен. Обер-прокурором Первого департамента был назначен бывший прокурор Новочеркасской судебной палаты И. И. Поповский, его товарищем А. А. Золотарев, и. о. обер-прокурора Второго департамента стал A. А. Зноско-Боровский, обер-прокурором гражданского кассационного департамента назначен бывший председатель гражданского департамента Новочеркасской судебной палаты О.О. Самоходский. Старейшим сенатором и Первоприсутствующим Сената стал Ф. И. Кочетков. Канцелярия Сената была составлена из чинов канцелярии Судебной палаты и Окружного Суда, а товарищами обер-прокурора были назначены член палаты В. В. Герднер (в Гражданский департамент) и бывший товарищ обер-прокурора Сената М.П. Стремоухов (в Уголовный департамент). По оценке начальника управления юстиции Особого Совещания сенатора
B. Н. Челищева «Н.А. Чебышев, бывший товарищ министра юстиции, а потом член Государственного Совета, был типичный бюрократ-сановник… К. П. Краснянский – это патентованный цивилист, культурный и разносторонне образованный человек, строго соблюдавший правило о недопустимости для судьи какого-либо участия в политической работе, ревностно и безупречно работавший исключительно в сфере кассационных дел… Н.И. Ненарокомов казался несколько иным. Он еще в Петрограде в конце 1917 г. проявил свою активность в образовании Союза судей и был избран его председателем. Союз этот имел задачей объединить судебных деятелей на время наступившей разрухи, спасти их для будущей работы…
C. Н. Трегубов – несомненно старый режим считал его своим преданным слугой… Он прямо попал в Ставку в ближайшее окружение Императора, как Верховного Главнокомандующего, в качестве консультанта по вопросам гражданского управления в тыловом районе».
Еще в марте 1919 г. один из активных участников восстановления деятельности Сената, обер-прокурор Уголовного кассационного департамента, профессор уголовного права А. П. Чубинский высказывал опасения, что «целый ряд судебных дел является незавершенным за отсутствием кассационной инстанции; целый ряд важных вопросов высшего управления не получает единообразного и вполне авторитетного разъяснения, ввиду отсутствия того органа власти, которым является Первый (административный) департамент Сената», «целого ряда важных вопросов высшего управления… По своим задачам и по своему характеру Сенат должен играть роль объединителя судебной и административной практики… важная и сложная задача толкования законов требует высокого авторитета и единения лучших юридических сил» (5).
Наиболее важным становился принцип «единого правового пространства», гарантированного на всей территории белого Юга. Проект, предполагавший создание высших кассационных инстанций для каждого «государственного новообразования» (Дона, Кубани, Терека), был отвергнут, и ведомство юстиции Особого Совещания, заручившись поддержкой донской юстиции, утвердило следующий принцип: «Единство высшей кассационной инстанции и органа надзора наилучшим образом обеспечивает неразрывность правового, культурного и экономического единства, существовавшего и несокрушимо проявившегося в жизни всех освобожденных от большевиков местностей, как казачьих, так и не казачьих». В результате 25 апреля 1919 г. между Деникиным и донским атаманом генерал-лейтенантом А. П. Богаевским был подписан текст соглашения о восстановлении Правительствующего Сената, как элемента в деле «воссоздания Российской общегосударственной власти». Единство было продекларировано с условием, чтобы назначение сенаторов осуществлялось на равных правах Главкомом ВСЮР и донским атаманом. На равных работой Сената руководили управляющий отделом юстиции Всевеликого Войска Донского, старший Председатель Новочеркасской судебной палаты Н. М. Захаров и начальник управления юстиции Особого Совещания сенатор В.Н. Челищев. Соглашение предусматривало, что в дальнейшем (с равного согласия и донского атамана, и Главкома ВСЮР) «образовавшиеся в пределах России местные правительства, пожелавшие подчинить управляемые ими территории ведению Правительствующего Сената и стремящиеся к воссозданию единого государства Российского, управляемого единой Верховной властью», могут признать правовой статус Правительствующего Сената на своей территории» и тем самым обеспечить дальнейшее развитие идеи единого правового пространства. Осенью 1919 г. в условиях продвижения ВСЮР к Москве и возобновлении работы Южно-русской конференции в Управлении юстиции был составлен законопроект об изменении состава Правительствующего Сената. Предполагалось, в частности, «признать утратившим свою силу» соглашение Главкома ВСЮР и донского атамана от 25 апреля 1919 г., и «восстановить Сенат в составе сенаторов, присутствовавших в Департаменте Сената 25 октября 1917 г.», а также «назначенных на должности после 27 февраля 1917 г.». «Впредь до освобождения всей территории Российского государства от советской власти и восстановления Правительствующего Сената в полном составе присутствий Департамента», в местопребывании Управления юстиции (т. е. в Ростове-на-Дону) предлагалось открыть реорганизованные Временные Присутствия» в которые обязывались войти сенаторы, «находящиеся на территории ВСЮР» («в двухнедельный срок со дня опубликования настоящего постановления»). Однако данное постановление так и осталось в варианте проекта (6).
Торжественное открытие Правительствующего Сената состоялось в Новочеркасске 14 мая 1919 г. Как и в Омске, эта церемония символизировала единство государственной власти, военного командования и Русской Православной Церкви (епископом Донским и Новочеркасским, Высокопреосвященным Гермогеном был отслужен молебен). Хотя здесь не было торжественного принесения должностной присяги, участники собрания выступали с «прочувственными речами», из которых можно выделить выступление Челищева, заявившего, что с открытием Сената «начала права и закона водворятся незыблемо в жизни народа и внесут в нее успокоение, которого жаждет истомленная страна», и «в России окрепнет и расцветет право, как ее истинный Суверен». Выступали также глава Донского Войскового Круга В. А. Харламов и глава Совета управляющих отделами генерал П.Х. Попов, сенаторы Чебышев и Чубинский. Последний отметил: «В твердой уверенности, что постигшие наше Отечество беспримерные бедствия минуют, при возрождающемся стремлении народов России к единению и к общественному и государственному порядку, и что Государство Российское воспрянет к светлой жизни труда, мира и опирающейся на закон свободы, Правительствующий Сенат, в его настоящем составе, будет стоять на страже законности, справедливости и порядка и призывает к тому же все подведомственные ему места и лица» (7).
10 июня 1919 г. произошло окончательное утверждение состава Правительствующего Сената. В отличие от Сибири здесь не была принята форма «Временных присутствий». Сенат сохранял преемственные от Донского Сената Первый и Второй, уголовный и гражданские кассационные департаменты. Был образован административный департамент. 27 июня 1919 г. дополнительным актом к соглашению от 25 апреля был уточнен порядок делопроизводства: в Общих Собраниях должны участвовать все наличные сенаторы и председательствовать один из Первоприсутствующих (по выбору на год), создавалось Высшее дисциплинарное присутствие (разрешение дел по чинам судебного ведомства), определялось, что полномочия генерал-прокурора разделялись (в зависимости от принадлежности делопроизводства к Донской области или к территории, управляемой Главнокомандующим ВСЮР) между главами отделов юстиции Особого Совещания и донского правительства (Челищевым и Захаровым). Что касается Кубани, то, несмотря на стремление к объединению с Доном отдела юстиции краевого правительства, решение о подчинении Сенату и о признании его единой кассационной инстанцией так и не было принято Краевой Радой вплоть до марта 1920 г. (8).
Основная работа в 1919 г. проводилась Первым и кассационными департаментами. А работа Второго департамента так и не смогла начаться в полной мере, ввиду отсутствия законодательных актов по земельной реформе, требовавших утверждения Сената (только в 1920 г. в белой Таврии земельная реформа врангелевского правительства будет санкционирована Сенатом). Но и в рамках «обнародования» законов, и при осуществлении «правового регулирования» тот же Первый департамент не мог отменять законодательные и подзаконные акты, издававшиеся в порядке постановлений Особого Совещания (подписываемых Деникиным общим журналом), не говоря уже о приказах самого Главкома ВСЮР «по гражданскому управлению». Приоритетным направлением работы Сената стало регулирование правовых коллизий, обусловленных, с одной стороны, «чрезвычайными обстоятельствами военного времени», а с другой – насущной потребностью восстановления «разрушенного правопорядка», постепенного, но неуклонного возвращения к правовым нормам «мирного времени». В этом отношении Сенат принял за основу принцип, принятый Державным Сенатом на Украине в 1918 г.: «Подчинение единой государственной кассационной инстанции всех судов без изъятия, т. е. не только гражданских, но и военных». На практике, правда, в кассационном порядке Сенату были подсудны лишь дела военных чинов Донской армии, а Добровольческая армия не была подконтрольна сенатским ревизиям 1919 года.
Проблемы разграничения полномочий военных и гражданских властей имели актуальность для всей истории Белого движения. Основой «чрезвычайного законодательства» являлись нормы статей 17 и 20 Постановления о местностях, объявленных на военном положении, и касавшиеся особо тяжких преступлений, за совершение которых «не принадлежащие к армии лица гражданского ведомства подлежат высшему суду и наказанию по законам военного времени», т. е. смертной казни. Разграничивая «исключительное законодательство» («по обстоятельствам военного времени») и законы «общего нормального порядка», Правительствующий Сенат отдавал приоритет последнему: «Правила изъятия некоторых дел из общей подсудности, как и всякий исключительный закон, не могут допускать расширительного толкования, а должны быть толкуемы ограничительно (ссылка на Решения Общего Собрания, 1880 г., № 25 и Решение Уголовного кассационного департамента, 1886 г., № 23)». Тем самым высшая мера наказания, даже в условиях гражданской войны, должна была трактоваться «путем ограничительного толкования» (решение Сената от 27 августа 1919 г.). Не допускалось ее произвольное применение ко всем подозреваемым и обвиняемым.
Военные нужды (мобилизации, реквизиции, конфискации и др.) во имя лозунга «все для победы над большевизмом», признавались «законными и необходимыми» и оценивались по принципу: «Частные интересы отступают и должны отступать на второй план; частные права, самые законные и важные, уважаются лишь в тех пределах, в каких это дозволяет военная необходимость». Но когда «недавний фронт превращается в глубокий тыл», следует исходить уже из важности «возвращения к условиям мирной и нормальной жизни». В действие вступал уже другой принцип: «Нужно ограничить пределами строжайшей необходимости все то, что раньше могло быть терпимо лишь во имя этой необходимости». Но и в «прифронтовых условиях» следовало, по мнению сенаторов, «поставить право реквизиций в правовые рамки… допустить в той или иной форме общественный контроль и проявлять самое отзывчивое отношение к жалобам на злоупотребления в этой области». Также толковалось и соотношение между военной и гражданской юстицией при возникновении нормативных конфликтов: «Нормальной является подсудность всех граждан суду гражданскому, а военная подсудность является изъятием. Поэтому в случаях сомнения нужно обращаться к общему порядку, а не расширять изъятие». «В области судебной чрезвычайные мероприятия, основанные на ст. 12 Правил о местностях, состоящих на военном положении (предусматривавшие возможность менять законы в области военного судопроизводства путем учреждения судов «особой, не предусмотренной законом конструкции». – В.Ц.) совершенно недопустимы» (9). Однако практика обжалования действий военных властей, равно как и борьба с «бессудными расстрелами и расправами», с «взяточничеством и вымогательством» в Сенате на белом Юге не отличалась разнообразием. Несмотря на имеющуюся правовую базу по борьбе со злоупотреблениями (приказы Главкома ВСЮР, распоряжения местных властей), по свидетельству Чубинского, «редкие случаи серьезных наказаний виновных тонули в море фактической безнаказанности… за все время при таком хаотическом положении вещей до Правительствующего Сената не дошло ни одного (!) дела о взяточничестве, вымогательстве или превышении власти».
Восстановление законодательства требовало от белых правительств сложных процессуальных решений и действий. Правопреемственность следовало соблюдать, исходя из прецедента применения законодательства Временного правительства наДонув 1918 г. (что, впрочем, было характерно и для других белых регионов): «Все законы Временного правительства, укрепляющие Русскую Государственность и способствующие укреплению и процветанию Донского Края, лягут в основу жизни Всевеликого Войска Донского» (приказ Донского атамана № 7 от 7 мая 1918 г.). Позднее данный прецедент был утвержден в качестве нормы, согласно которой все законодательство белых правительств основывалось на законах, изданных до 25 октября 1917 г., а советская правовая система (там, где она успела сложиться) признавалась юридически ничтожной. В свою очередь, те законы и подзаконные акты, которые не были изменены за период с марта по октябрь 1917 г. (т. е. Свод законов Российской Империи в части норм уголовного, административного, гражданского и др. прав), сохраняли свою силу и стали основой нормотворчества белых правительств. С точки зрения правоприменительной практики, Сенат определил свое отношение и к законодательству многочисленных «государственных новообразований», возникших после октября 1917 г. Коль скоро «невозможно было полностью восстановить действие всех старых законов и выбросить за борт все правовое творчество, имевшее место при Временном правительстве», то также нельзя было «отбросить одним росчерком пера» региональное законодательство, «особенно в том случае, если принцип единства и независимости России проводился в жизнь совместно с принципом уважения к правовым и культурным особенностям отдельных краев и областей. Отсюда вытекает, что всякого рода местные законы, поскольку они не идут вразрез с интересами единства России, должны сохранить свою силу и впредь». По мнению Чубинского, «эти законы должны быть спешно пересмотрены и должно последовать распубликованное во всеобщее сведение авторитетное указание компетентной власти на то, какие из этих законов восстанавливаются и какие теряют силу». Это требовало от белой власти «особой осторожности, деликатности и той истинной государственной мудрости, которая должна показать искусство не только военного, но и правового строительства и притом строительства, проникнутого одновременно и русским патриотизмом, и уважением к декларированным перед лицом России и Запада принципом децентрализации и признания особых местных прав».
Таким образом, при разработке и осуществлении нормативных актов складывалась довольно сложная ситуация, при которой, отрицая законодательство советской власти, требовалось согласовать все действовавшие ранее в той или иной сфере внутренней политики законы Российской Империи, Временного правительства и «государственных новообразований». Причем подобное согласование не могло носить постоянного характера и должно было считаться с тем, что «полный пересмотр всего законодательства и новая кодификация» будет проведена после окончания гражданской войны и восстановления элементарного правопорядка. Но правоприменительная практика была, подчас, далека от заявленных выше принципов. «Сложнейшие из указанных вопросов часто решались с плеча и упрощенно. Та помощь, которую здесь мог бы дать власти Правительствующий Сенат, осталась неиспользованной» (10). Главным направлением работы Сената стала работа по решениям региональных, низовых судебных инстанций. В Сенат поступило около 150 гражданских дел из Новочеркасской судебной палаты и несколько сот дел мировых съездов. Рассматривались и чрезвычайные запросы (например, вопрос о статье 71-й Основных законов Войска Донского, касавшейся отмены сословий на Дону). Традиционный статус Сената умалялся еще и тем, что в 1919 г. Главком ВСЮР «устранил одну из коренных функций 1-го Департамента – опубликование законов, издаваемых при нем», хотя Донское правительство «вносило законы, устанавливаемые Войсковым Кругом в Сенат для распубликования» (11).
И Правительствующий Сенат белого Юга, и Временные присутствия Сената в Сибири стремились к проведению кассационных действий, что диктовалось как многочисленными правонарушениями белого тыла, так и общей низкой правовой культурой в условиях гражданской войны. Но сложившаяся практика показала, что действия военных не подвергались обсуждению. Отсутствие правового контроля за действиями военных властей не способствовало росту доверия населения к белым армиям, создавало многочисленные конфликты в отношениях фронта и тыла. В попытках «восстановления» структур российского Сената проявилось очевидное стремление к восстановлению государственного единства и в отношении формального подобия в структуре управления (этого достичь все же не удалось), и в отношении образования единого «правового пространства», что, безусловно, также явилось еще одним свидетельством общероссийской направленности политического курса Белого движения, несмотря на условия территориальной разобщенности (12).
1. Правительственный вестник, Омск, № 232, 11 сентября 1919 г.; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 59. Лл. 2–3; Чубинский М.П. На Дону (Из воспоминаний обер-прокурора) // Донская летопись, № 1, 1923, с. 140.
2. Собрание узаконений и распоряжений Временного Сибирского правительства, 14 сентября 1918 г. № 10, ст. 97; «Реальная» политика Временного Сибирского правительства // Белая армия. Белое дело, Екатеринбург, № 9, 2001, с. 35–36; Правительственный вестник, Омск, № 37, 3 января 1919 г.
3. Гинс Г. К. Указ, соч., с. 113–114; Руднев С.П. При вечерних огнях. Харбин, 1928, с. 255–256, 260–261.
4. Правительственный вестник, Омск, № 57, 31 января 1919 г.; ГА РФ. Ф. 193. Оп. 1. Д. 20. Л. 3.
5. Одесский листок, Одесса, № 60, 6 марта 1919 г.; Краснянский К. Воспоминание сенатора о деятельности Донского Сената // Донская летопись, № 3, 1924, с. 311–313; ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 1. Лл. 432–433.
6. ГА РФ. Ф. 3435. Оп. 1. Д. 36. Лл. 19–24; Д. 37. Лл. 11–16; Чубинский М.П. Указ, соч., с. 145–147.
7. Там же. с. 155; ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 2. Лл. 30–31.
8. Там же. Лл. 33–35; Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемое Особым Совещанием при Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России. № 24, 24 сентября 1919 г. ст. 136–137.
9. Чубинский М.П. Указ, соч., с. 138, 140; Его же: Кризис права и морали, Ростов-на-Дону, 1919, с. 20–25; ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 214. Лл. 3–4.
10. Чубинский М.П. На Дону (Из воспоминаний обер-прокурора) // Донская летопись, № 3, 1924, с. 278–280.
11. Краснянский К. Указ, соч., с. 315–316.
12. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 2. Лл. 13, 15.
Глава 2
Судебная «вертикаль» в политико-правовой системе Белого движения. 1918–1919 гг.
Особенности организации гражданской и военной юстиции
Восстановление судебной власти, определение ее статуса в изменившихся условиях революции и гражданской войны стало важнейшим направлением политического курса российского Белого движения, что неоднократно декларировалось военными лидерами, ведущими политиками в различных регионах. При этом провозглашалось восстановление принципов судебной реформы 1864 г. (судебных уставов 20 ноября 1864 г.): «Водворить в России суд скорый, правый, милостивый, равный для всех подданных, возвысить судебную власть, дать ей надлежащую самостоятельность и вообще утвердить в народе уважение к закону». Структура восстанавливаемой судебной власти фактически повторяла сложившуюся за период 1864–1917 гг. систему судебных учреждений: мировые суды, мировые съезды и особые мировые присутствия, окружные суды (для нескольких уездов), судебные палаты (для губерний и областей). Как отмечал Челищев в речи на открытии Ростовского окружного суда: «Суд отправлял свои функции на основании законов, действовавших до большевистского переворота». Требовалось восстановить «тесную связь в судебном ведомстве», поскольку «делалось одно дело, руководствовались одними и теми же законами и материального и процессуального права». Суд был необходим «как защитник и указатель права, без которого нет ни личной свободы, ни общественного преуспеяния». При окружных судах и судебных палатах восстанавливались судебно-следственные органы и прокуратура, институт присяжных и частных поверенных (адвокатура), а также суды присяжных, – эти «проводники народной правды, воплотители справедливости и совести и лучшие проявления духа общественности». Предполагалось также восстановление системы административных судов, введенных в 1917 г. соответствующими распоряжениями Временного правительства. Их главной задачей оставалось рассмотрение вопросов «о закономерности действий правительственных органов, органов местного самоуправления и учреждений, имеющих публично-правовое значение».
В Сибири восстановление судебных органов стало одним из первых актов новой власти, возникшей после «падения большевизма». По свидетельству будущего российского премьера П. В. Вологодского (Председателя Омской судебной палаты), полковник Иванов-Ринов «отнесся в высшей степени сочувственно к моей мысли о возобновлении деятельности судебных учреждений в округе и предложил мне немедленно собрать всех чинов судебного ведомства по вопросу о порядке возобновления деятельности судебных учреждений». 9 июня (на второй день после падения советской власти) возобновила свою работу Омская судебная палата. «За работу у большевиков» на общем собрании из числа судей были исключены мировой судья и помощник секретаря суда. Комиссариатом Временного Сибирского Правительства был издан приказ № 1 по округу Томского окружного суда. Томская судебная палата стала основой в восстановлении сибирской судебной системы (в ее состав первоначально входили Омский, Томский, Барнаульский, Тобольский, Семипалатинский окружные суды). В приказе кратко определялись принципиальные условия восстановления. Прежде всего ликвидировались все «образованные советской властью судебные установления» и от исполнения обязанностей «немедленно устранялись» все «члены народного суда». Советский суд упразднялся полностью. Вторым пунктом провозглашалось, что «впредь до созыва Учредительного Собрания и до принятия последним закона о суде все судебные учреждения, установления, действовавшие при Временном Правительстве до упразднения их советской властью, возобновляют свою деятельность». Восстановление судебной системы должно было происходить на основе уставов 1864 года и «прочих законов, действовавших при Временном Правительстве», с «теми изменениями, какие могут быть сделаны Сибирскими временным Правительством или Западно-Сибирским Комиссариатом». При этом следовало учитывать и произошедшие в стране «революционные перемены»: «Судебные деятели должны проникнутся широким пониманием происшедших с 28 февраля 1917 года событий и учитывать установленные революцией начала, соответствующие интересам демократии и духу времени». В отношении мировых судей предполагалось проведение городскими и земскими учреждениями (в ближайшее время) выборов в местные мировые суды. До выборов все члены мировых судов, окружных судов, судебные следователи, прокурорский надзор, нотариусы могли назначаться решениями Комиссариата или «по представлению Общего собрания окружного суда», или «по собственной инициативе».
Аналогичное по содержанию постановление было принято Советом министров Временного Сибирского Правительства 6 июля 1918 г. («О восстановлении судебных учреждений в Сибири»). Согласно ему «уничтожение судебных установлений советской власти», «возобновление всех судебных учреждений и установлений», «руководство Судебными уставами 1864 года» распространялись теперь на территорию всей Сибири и Дальнего Востока. Что касается уголовных и гражданских дел, начатых революционными трибуналами или окружными народными судами при советской власти, то их ведение передавалось в соответствующие инстанции восстанавливаемых окружных судов, а уже вынесенные «приговоры, определения и вообще все производство большевистских судов отменялось определениями подлежащих компетентных судов». Уголовное делопроизводство «трибуналов и следственных комиссий», согласно Постановлению «О порядке рассмотрения дел Революционных Трибуналов и их Следственных комиссий» от 6 июля 1918 г., следовало рассматривать как внесудебный материал». Декрет Совнаркома об амнистии «по поводу 1 мая 1918 г.» при этом считался «актом ничтожным и не имеющим значения для решения и направления уголовных дел». Период советской власти признавался как перерыв в сроках ведения уголовных и гражданских дел.
В условиях, когда под контроль ВСП переходили занятые белыми войсками земли Южного Урала, Саратовская судебная палата не была восстановлена (Саратов на протяжении всей гражданской войны был под советской властью), а на территории Оренбургского казачьего войска еще не были созданы мировые суды, под контроль созданной Омской судебной палаты был временно переведен Троицкий окружной суд и мировые судебные установления в городах Троицке, Челябинске, Верхнеуральске Оренбургской губернии и Кустанае Тургайской области (постановление Совета министров ВСП от 18 июля 1918 г.). Иркутская судебная палата была восстановлена в составе Иркутского и Красноярского окружных судов. Подобные акты «присоединения» к ближайшим действующим судебным округам утверждались законодательством Российского правительства, исходившего из необходимости восстановления судебной системы, единства и правопреемственности в осуществлении законодательства на всей территории, контролируемой белой властью (Постановление Совета министров от 30 декабря 1918 г.). Низовые судебные инстанции («для сельского населения») предполагалось временно обеспечить структурами создаваемого волостного земского суда, который имел апелляционную комиссию для местных судов и возглавлялся мировым судьей. Местное судопроизводство предполагалось восстановить на основе преемственности от законов Российской Империи и Временного правительства, с учетом законодательных актов от 15 июня 1912 г. и 4 мая 1917 г. Планировалось также ввести на всей территории Сибири суды присяжных (их не было в Иркутском округе), что, по мнению министра юстиции Г. Б. Патушинского, обеспечило бы «благотворное влияние на народ и на развитие в нем правового чувства и истинной законности». 10 января 1919 г. введение суда присяжных на территории Сибири было подтверждено постановлением Совета министров Российского правительства. Предполагалось также введение туземных судов «для туземных народностей, проживающих в пределах Сибири и управлявшихся в своих делах по своим обычаям» (1).
В 1919 г. в сибирских судебных округах предполагалось апробировать реформу местного судопроизводства, с последующим распространением ее во всероссийском масштабе. Под руководством министра юстиции сенатора Г. Г. Тельберга были разработаны законопроекты, суть которых сам министр определил так: «Упразднение всех устаревших судов, отмеченных сословной окраской, создание единого, одинакового для всех суда, приближение суда к населению и введение общественного элемента в деятельность судов всех степеней». По замыслу Тельберга, известного своим стремлением к упорядочению судопроизводственной практики и ее приближению к «местным нуждам», «основным типом правосудия в стране должен явиться участковый мировой судья, который, в пределах своего участка, будет решать все дела, кроме дел, связанных с лишением прав». Министр признавал трудности, обусловленные региональной спецификой: «Сибирь бедна людьми, в Сибири не хватает юристов, в Сибири громадные расстояния, в Сибири, во многих местах, нет волостных земств». Несмотря на это, «первичная организация однотипного местного мирового суда будет крупным шагом вперед потому, что дает народу судью близкого к нему, и в то же время судью, действующего по Судебным Уставам, судью, пропитанного традициями законности, которые оставила в наследство судебному деятелю полувековая работа Судебных Уставов» (2). Проекты разрабатывались осенью 1919 г., однако из-за быстрого отступления Восточного фронта и эвакуации Омска их реализация не осуществилась.
Аналогичные процессы восстановления судебной системы происходили и на белом Юге России. К моменту окончания 2-го Кубанского похода (осень 1918 г.) Добровольческая армия контролировала большую часть Ставропольской и Черноморскую губернии. По мнению начальника управления юстиции Особого Совещания В. Н. Челищева, не было сомнений в том, что судебные учреждения могут быть восстановлены в том виде и с тем составом, в каком они работали до 25 октября 1917 г., и тем самым «установить непосредственную преемственную связь восстанавливаемого в освобожденных местностях порядка с законами, действовавшими до большевистского переворота». В июле 1918 г., после занятия Ставрополя, Деникин указал, что «действующими признаются все законы, изданные до 25 октября 1917 г., доколе таковые не будут отменены или изменены». Следовало не «возвращаться к дореволюционному периоду», а только отменить то, что принесла с собой «большевистская контрреволюция». В Ставрополе был восстановлен окружной суд и мировые судебные установления, укомплектованные судьями, избранными согласно закону Временного правительства. Для полноценной работы требовалось восстановление высших структур системы – судебной палаты и Сената. Ставропольский суд подчинялся Новочеркасской судебной палате, которая, хотя и была восстановлена, но считалась судебной инстанцией Всевеликого Войска Донского. В этих условиях решено было временно создать «из состава Ставропольской магистратуры и прокуратуры» апелляционную инстанцию «с функциями судебной палаты» и кассационную с «функциями Сената». Но «единство русского суда» и интересы профессионализма требовали отказа от подобной «самодеятельности» и подчинения Новочеркасску. Управление юстиции, с согласия Деникина, пошло на утверждение этого подчинения, и прежняя субординация была возрождена. На территории белого Юга к осени 1919 г. были восстановлены прежние судебные палаты, в той форме, насколько это было возможно в рамках отмены военного положения и восстановления гражданского судопроизводства: Киевская (Киевская и часть занимаемых ВСЮР уездов Волынской, Черниговской и Могилевской губерний), Одесская (Херсонская, занятые ВСЮР уезды Подольской и Таврическая губернии) и Харьковская (Харьковская, Полтавская, Екатеринославская, Воронежская, Курская и занятая ВСЮР часть уездов Орловской губернии). Должности председателей палат занимали, как правило, те, кто уже имел опыт работы в местных структурах (Б.Н. Смиттен – председатель Харьковской палаты, А. Ф. Романов – Киевской судебной палаты, которую возглавлял и во время гетмана Скоропадского) (3).
В организационном оформлении применялись и новации, обусловленные гражданской войной и нестабильностью тыла. Так, например, восстановленный в феврале 1919 г. Владикавказский окружной суд формально подчинялся Тифлисской судебной палате, однако, учитывая факт провозглашения «независимости» Грузии, его пришлось переподчинить Новочеркасской судебной палате. Во Владикавказе столкнулись с фактом участия практически всего состава магистратуры и мировых судей в органах советской власти. Здесь был создан Союз юристов, представлявший интересы судебных служащих перед Владикавказским ревкомом, издавшим специальный декрет «О мобилизации юристов» с соответствующей ответственностью «за дезертирство и саботаж» в случае отказа от сотрудничества с новой властью. В результате управлением юстиции Особого Совещания было решено оправдать членов окружного суда, как «действовавших под давлением непреодолимой силы», то есть большевистского декрета. Тем не менее дисциплинарные расследования, проведенные Сенатом, показали, что лишь единичные факты, за исключением Владикавказского окружного суда, подтверждали сотрудничество судебных служащих с советской властью. Еще одной новацией, обусловленной военным противостоянием с Грузией на Черноморском побережье, а также явным стремлением Кубанской области сохранить свой автономный статус в отношении командования ВСЮР, стало учреждение в Новороссийске Черноморского окружного суда. В Екатеринодаре действовал окружной суд, формально также подчиненный Новочеркасской судебной палате. Краевая Рада настаивала на самостоятельности суда, даже в кассационных моментах, и планировала открытие собственной судебной палаты. Кубань не признала верховенства Сената в Новочеркасске, хотя, например, чины прокурорского надзора в Екатеринодаре постоянно отчитывались перед прокурором в Новочеркасске и не считали себя зависимыми от ведомства юстиции краевого правительства. Черноморский суд начал работу в мае 1919 г. и заявил о своем подчинении Новочеркасской палате. Управление юстиции согласилось также с ходатайством Правителя Осетии о выделении в крае отдельного мирового округа и съезда мировых судей. Мировыми судьями стали осетины с высшим юридическим образованием, а председателем съезда стал бывший судебный следователь Владикавказского окружного суда. Схожий мировой съезд был создан также для Калмыцкого округа в составе Астраханской губернии, став альтернативой местному национальному суду «Зарго». Предполагалось создание при Главноначальствующих области «особого» судебного присутствия (по делам народно-судебным для второй инстанции), а также областного, в качестве кассационного и административно-судебного (по делам о судебной ответственности должностных лиц).
Показательно решение по разграничению компетенций краевых, региональных и общероссийских судебных органов в условиях формирования новой системы государственного управления на Юге России. Применительно к Войску Донскому, специальная Комиссия (работала с 9 по 12 августа 1919 г. в Новочеркасске) в составе Первоприсутствующего Второго Департамента Сената А. А. Чебышева, прокурора Новочеркасской судебной палаты Н. С. Ермоленко, члена палаты А. А. Казьмина и Председателя Новочеркасского съезда мировых судей С. Д. Воробьева составила особое Заключение, согласно которому «к предметам ведения Законодательных учреждений Войска Донского» относились все вопросы избрания, назначения мировых судей, а также порядка судопроизводства в этих низовых структурах. По мнению Чебышева, следовало также ограничить практику расширения состава магистратуры Судебной Палаты и создания новых судебных палат: «Увеличивать же без достаточного основания число Судебных Палат, ограничивая их округ двумя, тремя судами, противоречило бы задачам высшей – второй – Судебной инстанции и бесцельно обременяло бы бюджет». Самостоятельность донской юстиции была существенно ограничена и в вопросах гражданского права, так как, по оценке авторов Заключения, нельзя было ограничивать права частной собственности на землю: «Идти дальше, в смысле еще большего расширения прав и еще большей обособленности Автономной Области в сфере гражданского права, значило бы идти против требований науки и жизни. И теоретически, и практически нельзя допустить уклонения от единства основных норм гражданского права на всей территории государства не только единого, но даже и союзного (федеративного)…Поэтому основные положения гражданского права, а в том числе, и даже прежде всего, – основные положения права на землю, – не могут быть изъяты из ведения общегосударственного законодательства. Удовлетворить и умиротворить население может разрешение коренных вопросов о земле только в общегосударственном (если не в общеевропейском) масштабе. Таким образом, с точки зрения науки, правильнее было бы даже краевые особенности в этой сфере прав устанавливать путем общегосударственного законодательства». Не остался в стороне Правительствующий Сенат и в отношении проблемы разграничения полномочий всероссийского центра и региональных властей. Заключение южнорусских юристов гласило: «Сомнения относительно предметов ведения, пределов власти и порядка действий учреждений Войска Донского в их отношениях к органам общегосударственной власти и обратно разрешаются Особым Присутствием Правительствующего Сената». Его «временный» состав должен был включать пятерых сенаторов: Первоприсутствующего и по одному сенатору от каждого Департамента. Предполагалось также, что «сверх сего, в означенном присутствии участвуют с правом совещательного голоса: особый представитель той автономной области и главный представитель того ведомства, в среде коих возникло сомнение» (4).
Значительные трудности представляли кадровые вопросы. На белом Юге было решено «исходить из твердого принципа несменяемости судей», поэтому служащие судебных органов, «назначенные законной властью» (до 25 октября 1917 г.) и даже служившие у большевиков (если только они не соучаствовали в общеуголовных преступлениях), возвращались к своей прежней работе, а выборные, но не утвержденные Сенатом (мировые судьи по закону Временного Правительства), временно утверждались приказами Деникина и, после этого, начальником управления юстиции. Поскольку невозможно было созвать полный состав судов присяжных, то в качестве «временной меры» было принято решение о сокращении числа присяжных заседателей с 12 до 6. И хотя использовались списки присяжных в последней (1917 г.) редакции, призвать их всех к исполнению обязанностей было трудно. Значительный дефицит ощущался при замещении вакантных мест прокурорского надзора, мировых судей и, особенно, судебных следователей. Недостаток мировых судей восполнялся за счет избранных органами местного самоуправления в 1917 г., хотя, по оценке Челищева, их образовательный и служебный ценз был весьма «неудовлетворителен». Показательно, но именно среди мировых судей многие смогли получить работу и при советской власти, перейдя в нотариат или органы финансового контроля. Рассматривался даже вопрос об объявлении, аналогичной советской, «мобилизации юристов» для разрешения огромного числа возникавших судебных споров. Общее число мировых участков было также сокращено. И в Сибири, и на Юге пересматривались нормы ответственности по решениям мировых судов. В связи с инфляцией и обесценением рубля были увеличены штрафные санкции, налагаемые судами.
Судебные следователи в условиях гражданской войны и тыловой разрухи, по мнению главы Управления юстиции, «обрекали себя на мученичество». «Следователь помнил муки, которые ему приходилось переживать в последний период Временного правительства, когда он бился с вызовами в камеру свидетелей и обвиняемых, как рыба об лед, ибо милицейский аппарат работал плохо, как трудно было доехать на место преступления за недостатком средств на руках и дороговизны оплаты лошадей. При восстановлении судебных органов не могло быть лучше: аппарат полиции создавался с трудом… Но всего хуже была обстановка, в которой приходилось работать. Преступлений была масса, сведения о них поступали с опозданием, а найти преступника было почти невозможно, ибо свидетели боялись говорить правду, не уверенные в том, что власть, как в нормальное время, защитит их от тех, против кого оставят показания. К этой неуверенности в потенциях власти существующей присоединялся еще страх перед возможностью возвращения большевиков, а следовательно, уже перед бесспорной опасностью мести со стороны преступников и их близких. И надо сказать, что судебные следователи фактически могли работать по преступлениям, совершаемым в городах, где были их камеры, и в местах, лежащих на линии железных дорог, ибо проникать в глубь участков и в местности более отдаленные не было физической возможности. С той же боязнью говорить правду, изобличающую преступника, сталкивались и суды, и теперь, более чем когда-либо, судебное следствие сталкивалось с отказом свидетелей подтверждать свои показания, данные на предварительном следствии, со ссылкой на «запамятование» или категорическим заявлением: «знать не знаю, ведать не ведаю». Это явление, впрочем, наблюдалось весьма часто и в нормальное время, и, конечно, оно могло находить объяснение вовсе не в стремлении поощрять преступление, не в сочувствии к преступнику или преступлению, а просто в боязни за себя и в отсутствии развитого правового чувства, каковое отсутствие несомненно было следствием так еще недавно закончившейся полосы бесправия (крепостного права. – В.Ц.)…Те судебные деятели, которые самоотверженно пришли по призыву Добровольческой армии и отдали свои силы в попытках восстановления России, показали себя достойными сынами Родины, и многие из них легли костьми, не попав в число эвакуированных», – вспоминал Челищев.
В Сибири, где штатные расписания судебных органов не пересматривались с 1897 г., недостаток служащих восполнялся за счет беженцев из поволжских и центральных губерний, имевших опыт судебной работы или, как минимум, высшее юридическое образование. Как и на Юге, работа в суде в условиях гражданской войны была очень сложной. Так, например, по сообщениям из Минусинского и Канского уездов Енисейской губернии, «судьи не пошли на службу к большевикам… судебное ведомство – единственное из всех ведомств, которое стойко держалось до самого падения советчины в Сибири, подвергаясь всяким лишениям, гонениям, мукам и голоду… В местах, где действовала советская власть… и где революционные трибуналы, отобравшие все дела у судей и запутавшие все правовые отношения крестьян своими постановлениями, судьям приходится разбираться в целой массе кляуз, дознаний и исковых требований, благодаря чему затрудняется текущая работа. Тяжесть труда наличных судей усугубляется тем, что много участков остаются незанятыми. Так, например, в Енисейском уезде на пять участков на расстоянии более тысячи верст имеется два судьи».
Тем не менее следует еще раз отметить высокий профессионализм многих судебных следователей, в частности занимавшихся расследованием «дел государственной важности». Так, например, руководитель расследования обстоятельств гибели Царской Семьи Н.А. Соколов, по воспоминаниям современников, еще во время службы в Пензенской губернии «пользовался репутацией выдающегося следователя и имел от природы своеобразный ум и склад полицейской ищейки». Он отличался «своеобразным умением наводить в частных разговорах речь на интересующую его тему, соприкасающуюся с каким-либо следствием, которым он был в то время занят. Всегда можно было проследить, как обычный разговор сводился к одностороннему, причем собеседник говорит, а Соколов ставит лишь вопросы. Будучи правым по убеждениям, зная хорошо крестьянскую жизнь, он с большим успехом вел в свое время трудные и щекотливые следствия по должностным преступлениям, нещадно выявляя грехи сильных в данной местности лиц. При этом он весь отдавался делу, которое его захватывало всего». «Большевиков он вообще, как и все почти без исключения чины судебного ведомства, встретил с достоинством, отказываясь быть пешкой в руках лиц, низведших все судебное дело до полного маразма и посмешища. Благодаря занятой позиции и будучи участником одной из местных антибольшевистских групп… ему пришлось при регистрации судебных чинов скрыться из Пензы» (5).
В условиях войны и тыловой разрухи вынужденно менялась и судопроизводственная практика. Челищевым в основу характеристики советских судов и ревтрибуналов было положено два критерия: 1) «советская власть есть порождение бунта, прервавшего закономерное развитие событий, освященных народной волей, почему весь созданный ею порядок во всех отраслях государственной машины не имеет юридического характера, а есть фактическое состояние, аннулированное de facto падением большевистской власти; 2) по существу своему органы советского правосудия и по устройству своему (часть судостроительная), и по отсутствию норм для функционирования (судопроизводственная часть) представляются глумлением над всем тем, что признается незыблемой истиной в сфере осуществления правосудия у всех цивилизованных народов, почему все действия этих учреждений не могут и не должны иметь силы судебных действий и подлежат аннулированию».
Немаловажной проблемой было восстановление уничтоженных в «революционные годы» дел по гражданскому и уголовному судопроизводству, а также завершение тех дел, которые проводились советскими судами. Постановлением Особого Совещания, утвержденным Главкомом ВСЮР 2 февраля 1919 г., был утвержден принцип возобновления дел гражданской юрисдикции «по заявлениям заинтересованных сторон» («подачи исковых прошений»). Детально расписывались пункты, из которых должно было состоять «прошение». Судебные органы могли проводить проверки представленных сторонами доказательств ведения дела, а при «невозможности установить содержание уничтоженных документов другими доказательствами, принимать свидетельские показания». О восстановлении дел объявлялось через номера местных Губернских ведомостей. Сроки, «не истекшие ко времени уничтожения дела, восстанавливаются в полном объеме и исчисляются со дня определения суда о признании дела восстановленным». Уничтоженные «духовные завещания» могли восстанавливаться «всякими доказательствами, в том числе и показаниями свидетелей, допрашиваемых под присягой». Мировым судьям предоставлялось право принимать как письменные, так и устные заявления и жалобы, и, при необходимости, передавать их в вышестоящие инстанции. За намеренное искажение фактов судопроизводства предусматривались наказания. Все решения по уголовным делам, вынесенные советскими народными судами, подлежали пересмотру, а текущее уголовное судопроизводство продолжалось решениями прокурорского надзора. На тех же принципах происходило восстановление судопроизводства на Дону (согласно постановлению Совета управляющих отделами правительства Всевеликого Войска Донского № 1323 от 26 октября 1918 г.): «Судебные следователи, мировые судьи, съезды мировых судей, окружные суды и судебная палата по всем уничтоженным (до установления советской власти. – В.Ц.) делам приступают к восстановлению производства по имеющимся у них или поступающим к ним сведениям…; дела частного обвинения восстанавливаются лишь на основании просьбы о том сторон. Просьбы об этом могут быть заявлены только в течение трех месяцев со дня фактического возобновления данного судебного учреждения… Дела, находящиеся в производстве судебных следователей, восстанавливаются сими последними или непосредственно (хотя бы по памяти), или по предложениям прокурорского надзора и просьбам участвующих в деле лиц». При невозможности восстановления уголовных дел об этом следовало составить особое постановление судебного следователя, мирового судьи или съезда. По делам, в отношении которых еще не было вынесено приговора, должно было производиться новое предварительное следствие, а уже вынесенные, но не исполненные приговоры восстанавливались «по памяти или на основании сохранившихся копий, выписок и т. п.». Показательно, что в случаях, когда было невозможно «с точностью определить назначенный подсудимому срок наказания, таковой определялся в наименьшем по закону размере».
Основные принципы ведения судебных процессов остались прежними, однако теперь требовалось выносить приговоры более скоро, хотя бы и «в ущерб стройному и продуманному плану процесса по судебным уставам». Об этом шла речь на созванном в ноябре 1919 г. по инициативе Управления юстиции в Ростове-на-Дону Юридическом Совещании. В его работе участвовали «испытанные и известные своей опытностью и знаниями» представители окружных судов, председатели судебных палат и съездов мировых судей, а также члены Юрисконсультской части Управления юстиции. В результате совместных заседаний было решено предложить на утверждение Особого Совещания упрощенную процедуру предварительного следствия, в частности, за счет сокращения числа опрашиваемых свидетелей, упрощения формы опроса, составления следственных протоколов. Однако эти предложения так и не были реализованы из-за начавшегося отступления ВСЮР, эвакуации Ростова и последующего упразднения Особого Совещания (6).
Немаловажное значение в судебной системе Белого движения имела работа структур военной юстиции. В брошюре «Правосудие в войсках генерала Врангеля», изданной в 1921 г. в Константинополе, говорилось: «Военно-судебный процесс, сохраняя в общем благодетельные и важные для дела правосудия принципы Судебных уставов Императора Александра II, был значительно облегчен для военного времени, отказываясь от некоторых формальностей и допуская, например, во многих случаях внесение дела в суд по одному дознанию, если прокурорским надзором оно признается достаточно полным для составления обвинительного акта. Кроме того, и сами чины военно-судебного ведомства имели особый навык в работе при всякой обстановке и не терялись от тяжелых условий данного момента». Процессуальные нормы, действовавшие в период гражданской войны, опирались на Устав Военно-судебный и Воинский устав о наказаниях, изданные в 1869 году. Структура военной юстиции, восстановленная на белом Юге, в целом повторяла всероссийские структуры, существовавшие до 1917 г. Главный военно-морской прокурор занимал также должность Начальника Военного и Морского судного отдела Военного управления и, таким образом, соответствовал генерал-прокурору Правительствующего Сената и начальнику Управления юстиции в «гражданской юстиции», объединяя и прокурорские, и административные полномочия. Главный Военный и Военно-Морской Суд, образованный Приказом Главкома ВСЮР № 1995 от 14 августа 1919 г., выполнял роль «военного Сената». Военно-окружные суды, распространявшие свою компетенцию на военные округа, с точки зрения охвата территории соответствовали судебным палатам, а существовавшие при каждом армейском корпусе корпусные суды, соответствовали окружным судам.
Отличительной особенностью устройства военной юстиции, вызванной условиями гражданской войны, стало чрезмерное усиление роли военно-полевых судов. Их создание, по оценке правоведов того времени, стало общепринятым явлением. «Низовой» военный суд становился, по существу, единственным для местностей, объявленных на «военном положении», или «прифронтовых районов». Его состав включал председателя («из офицера, преимущественно с юридическим образованием») и двух членов (также офицеров, но уже не обязательно причастных к юстиции). Военно-полевой суд утверждался приказом самого воинского начальника и полностью от него зависел. В 1918–1919 гг. эти категории судов могли работать длительное время, хотя по принятым еще в Российской Империи нормам «военного положения» он должен был собираться только для рассмотрения конкретных преступлений, «не требующих никакого расследования и по характеру своему вызывающих необходимость в безотлагательной и примерной репрессии». Приказом Кубанского краевого правительства № 10 (12 июля 1918 г.) в крае вводились чрезвычайные военные суды из трех лиц (из строевых офицеров). Председатель должен был быть «по возможности с юридическим образованием» и «два члена в возрасте не менее 25 лет и по суду непорочные, без различия чина и звания».
Круг рассматриваемых военно-полевыми судами дел был весьма широк. «Не осталось, кажется, ни одного тяжкого, с точки зрения государственных и частных интересов, деликта, который не был бы обращен к военной подсудности». Здесь были как преступления воинские (дезертирство, грабежи, разбои, кражи, убийства), так и преступления имущественные (спекуляция, скупка-продажа предметов военного обмундирования и снаряжения и т. д.). Кубанское краевое правительство включало в ведение вопросов чрезвычайной военной юстиции также и «посягательство на изменение установленного в Кубанском Крае образа Правления». Хотя военно-полевые суды не предусматривали проведения предварительного следствия и должны были собираться лишь тогда, когда «учиненное преступление совершенно очевидно, не требует никакого расследования и по характеру своему вызывает необходимость в безотлагательной и примерной репрессии», в ряде регионов они работали фактически постоянно. Репрессии, налагаемые военно-полевыми судами, предусматривали «лишение всех прав состояния и смертную казнь через расстрел», а при условии «смягчающих вину обстоятельств» суд мог назначить «по своему усмотрению» наказание в виде каторжных работ от 4 до 20 лет, с лишением всех прав состояния».
Подобная роль военной юстиции диктовалась именно отсутствием в целом ряде регионов юстиции гражданской. «Гражданские судебные установления возникали со значительным опозданием, много спустя после занятия той или другой местности… Эти учреждения, привыкшие работать в условиях и в обстановке мирного времени… не могли угнаться за лихорадочным темпом жизни в период гражданской войны… Между тем жизнь настоятельно требовала именно такого суда, скорого и близкого к населению». Но на практике прямая зависимость от своего командира, отсутствие должной юридической подготовки, неоправданное доверие стали главными причинами усиления произвола, бесправия, многочисленных нарушений имущественных прав и гражданских свобод местного населения. Конфликты между военной и гражданской юстициями были неизбежны. По воспоминаниям Челищева, им была составлена докладная записка на имя Деникина, в которой подчеркивалось, что «твердая власть… на желательность которой ссылались властители, может быть таковой единственно при соблюдении ею законности, когда она твердо будет применять закон». В вопросах организации судов нередко складывалась ситуация, при которой «гражданский суд был бессилен против правонарушений со стороны военных властей. Здесь уже требовалось вмешательство военно-судебного аппарата, а главное – твердое руководство администрацией со стороны высшего органа правительственной власти» (7).
В Сибири военная юстиция строилась на основе «Временных правил о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия» (15 июля 1918 г.). В соответствии с ними власть воинского начальника признавалась решающей в отношении предания военно-полевому суду лиц, обвиненных в совершении «особо тяжких преступлений» (восстание, измена, вооруженное нападение, порча и уничтожение военного имущества). Структуру и полномочия военно-полевых судов утверждало Постановление Временного Сибирского правительства от 1 августа 1918 г. Как и на Юге, здесь утверждалось единоличное право военачальников создавать – «по мере надобности» – «прифронтовые военно-полевые суды». Они состояли из трех лиц («тройки»), назначаемых начальником воинского отряда, в ведении которого создавался суд. Предусматривалась должность делопроизводителя, занимать которую должен был «особый постоянный делопроизводитель, по возможности с юридическим образованием». В военно-полевом суде предполагался допрос свидетелей и потерпевших. Обыски должны были проводиться в присутствии понятых. В заседаниях военно-полевого суда допускалось участие обвинителя и защитников. Дела решались большинством голосов, приговор считался окончательным, однако, в случае несогласия с ним, можно было обратиться в военно-окружной суд или в проектируемый Высший Сибирский Суд (хотя подача жалобы не останавливала выполнение приговора, который приводился в исполнение в течение 24 часов). Суд мог обращаться «через начальника отряда» к Временному Сибирскому правительству с ходатайством о помиловании или смягчении приговора. Смертные приговоры, выносимые военно-полевыми судами, подлежали конфирмации командующего армией или командира корпуса. В состав военно-полевых судов могли входить как офицеры, так и солдаты, что явилось последствием новации Временного правительства 1917 г. о введении в состав военной юстиции нижних чинов. 14 сентября 1918 г. военным судам было предоставлено право выносить смертные приговоры. Такие приговоры должны были представляться на конфирмацию командующего армией или командира отдельного корпуса.
Прифронтовые условия и неналаженность судебной системы обуславливали передачу дел гражданского судопроизводства военной юстиции. С 1 сентября 1918 г. постановлением Административного Совета воинские начальники получили в условиях военного положения право требовать «от прокуроров и их товарищей» передачи на «просмотр» всех следственных производств, еще не переданных в суд. В данном случае «пересечение» полномочий военной и гражданской юстиции вполне соответствовало нормам статьи 12 «Правил о местностях, объявленных на военном положении» и 29-й статьи «Положения о полевом управлении войск», предусматривавших право «предания гражданских лиц военно-полевому суду по всем делам, направляемым в военный суд, по коим еще не состоялось предание обвиняемых суду». Военное командование вполне разделяло подобные взгляды. Например, генерал Р. Гайда в отдельном приказе по войскам Сибирской армии (от 25 мая 1919 г.) подчеркивал: «Закон и право – спутники сильной и здоровой власти, олицетворяющей собой идею Государственного правопорядка. И этот путь – единственный для каждого, на чью долю выпало большое счастье стать проводниками начал Государственности, порядка, права и законности. Воссоздание правового Государства немыслимо, пока агенты власти – от высших начальников до рядовых исполнителей воли последних – не проникнутся сознанием, что власть Государственная сильна своим правом и законностью. Между тем многим понятия законности чужды или непонятны. Они не мыслят, что расправы, порка и даже расстрелы, творимые без суда, одной лишь их волей, нарушают создающийся с неимоверным трудом Государственный аппарат, роняют авторитет власти и, ничего не создавая, губят великое дело воссоздания России… Лишать кого бы то ни было жизни, даже самых злых и очень видных преступников – врагов Государства и народа – можно лишь по суду – общему корпусному, военно-окружному или военно-полевому, учреждаемому каждый раз по моему приказанию или приказаниями генералов Пепеляева и Вержбицкого». Этим приказом Главком Сибирской армии подтверждал принцип приоритета действий военной юстиции перед гражданской в условиях «военного времени» и «прифронтовой полосы» (8).
Таким образом, восстановление и формирование судебной системы было важным элементом функционирования белой власти. В условиях войны и при острой нехватке квалифицированных кадров это восстановление происходило максимально ускоренно и в максимально упрощенных формах (назначение судебных служащих взамен выборов, корректировка гражданского и уголовного процесса в сторону ускоренного вынесения судебных вердиктов, сочетание следственных и судебных функций и т. д.). Упрощение судопроизводства не должно было, тем не менее, идти в ущерб сложившимся еще с 1864 г. принципам работы судебных структур. Одной из существенных проблем функционирования судебной системы и на белом Юге, и в Сибири было отсутствие четких разграничений компетенции военной и гражданской юстиции, недопустимое (в мирное время) следование нормам «чрезвычайной обстановки». На это неоднократно обращалось внимание в сенатских заключениях, издаваемых в Новочеркасске и в Омске, об этом говорилось в выступлениях, докладных записках, публикуемых в белой прессе. Однако преодолевать подобные коллизии было весьма сложно, и на протяжении всех лет «русской Смуты» военные структуры диктовали свои решения, нередко с нарушениями законности и произвольным толкованием правовых ситуаций.
Показательным примером подобной ситуации может служить процесс введения и отмены военного положения в Енисейской губернии в связи с подавлением партизанского восстания в Тасеевском и Степно-Баджейском районах весной – летом 1919 г. Вскоре после падения советской власти в крае и с началом проведения мобилизаций в Сибирскую армию в данном районе началось повстанческое движение, сопровождавшееся нападениями на милицейские участки, убийствами священнослужителей, учителей, правительственных чиновников, офицеров и солдат тыловых гарнизонов, зажиточных крестьян. Отдельной категорией жертв нападений партизан стали казачьи семьи Енисейского и Сибирского казачьих войск. Конфликт с казаками и крестьянами-«старожилами» носил социальный характер т. н. «борьбы за землю». Убийства совершались с изощренной жестокостью. Сообщения об этом неоднократно публиковались на страницах красноярских газет. Первоначальный контингент партизанских отрядов состоял из отступивших в тайгу после выступления Чехословацкого корпуса красногвардейских частей и не желавших подчиняться распоряжениям о мобилизации крестьян, позднее к ним присоединялись и другие противники «колчаковщины». Повстанцы регулярно совершали нападения на поезда и отдельные станции на Транссибирской железной дороге, отдельные станции, а позднее предприняли нападения на небольшие города в Енисейской губернии, Канском и Красноярском уездах (восставшие даже захватили г. Енисейск). Движение разрасталось и к марту 1919 г. грозило охватить большую часть Енисейской и Иркутской губерний, перейти в соседние районы. Создаваемые под контролем милиции городские и сельские дружины самоохраны могли лишь защищать собственные центры проживания, но с трудом вели анти-повстанческие действия в тайге (показательно, что во главе дружины самоохраны в самой Тасеевской волости Канского уезда стал местный мировой судья). Призывы Енисейского Губернского Земского Собрания к прекращению «бессмысленных бунтов, ведущих исключительно к совершенно ненужному братоубийству», к возвращению «к работе по восстановлению умирающей Родины» – игнорировались. Растущее повстанческое движение, поддерживаемое подпольными структурами большевистской и эсеровской партий, грозило сорвать тыловые поставки к готовящемуся весеннему наступлению, полностью дезорганизовать белый тыл (осенью 1919 г. подобного же рода повстанческое движение Н. Махно на Украине нанесло тяжелый удар по тылам наступающих на Москву частей ВСЮР) (9).
В этих условиях власть решила проявить твердость. Но для обоснования мер «по наведению порядка» требовалась необходимая правовая база. Репрессии не должны были носить стихийный характер мести, «сведения счетов». Как уже упоминалось, законодательная база с учетом военного положения в Сибири была введена законом от 11 февраля 1919 г. в отношении линии Транссиба и прилегающей к ней территории и дополнена приказом Верховного Правителя и Верховного Главнокомандующего от 23 марта 1919 г. Однако в тыловых районах действовала гражданская администрация, не способная справиться с восстанием собственными силами. Согласно «Повелению» Верховного Правителя следовало «возможно скорее, решительнее покончить с Енисейским восстанием, не останавливаясь перед самыми строгими, даже и жестокими мерами в отношении не только восставших, но и населения, поддерживавшего их; в этом отношении пример японцев в Амурской области, объявивших об уничтожении селений, скрывающих большевиков, вызван, по-видимому, необходимостью добиться успехов в трудной партизанской борьбе (в данном случае указание на «японский опыт» следует понимать как на разъяснение действий интервентов, а отнюдь не обязательный пример для подражания. – В.Ц.). Следовало также «требовать, чтобы в населенных пунктах местные власти сами арестовывали, уничтожали агитаторов и смутьянов». «За укрывательство большевиков-пропагандистов и шаек должна быть беспощадная расправа, которую не производить только в случае, если о появлении тех лиц (шаек) в населенных пунктах было своевременно сообщено ближайшей воинской части…; для разведки и связи пользоваться местными жителями, беря заложников. В случае неверных, несвоевременных сведений заложников казнить, а дома, им принадлежащие, сжигать. При остановках, на ночлегах… брать заложников из соседних незанятых красными селений. Всех способных к боям мужчин собирать в какое-нибудь небольшое здание, содержать под охраной и надзором во время ночевки; в случае измены и предательства – беспощадная расправа».
«Повеление» стало основой для издания Колчаком приказа, введенного в действие «по телеграфу» и заверенного военным министром генерал-майором Н. А. Степановым и товарищем министра внутренних дел В. Н. Пепеляевым. Данный акт продублирован в приказах по войскам Иркутского военного округа № 381 от 1 апреля 1919 г. и по Енисейскому отряду № 140 от 3 апреля 1919 г. Согласно им Верховный Правитель «для решительного и окончательного прекращения мятежных и разбойных выступлений, продолжающихся в отдельных местах Енисейской и Иркутской губерний, на основании 2 части 3 статьи «Положения о временном устройстве государственной власти в России» объявил «впредь до отмены, губернии Иркутскую и Енисейскую на военном положении, согласно приложения к статье 23 тома II Свода Законов Российской Империи (Общее учреждение губернское)». В полном соответствии с дореволюционным законодательством, руководителям антиповстанческих операций предоставлялись чрезвычайные полномочия. Командующий войсками Иркутского военного округа генерал-лейтенант В. В. Артемьев получал права Командующего армией, а командующий войсками, действующими в Енисейской губернии и Нижнеудинском уезде Иркутской губернии, генерал-лейтенант С.Н. Розанов – права генерал-губернатора. Последнему поручалось «осуществление обязанностей по охране государственного порядка» в городах Ачинске, Минусинске, Красноярске, Канске и Нижневартовске.
Указания Колчака получили развитие в приказе Розанова «Начальникам военных отрядов, действующих в районе восстания» от 27 марта 1919 г., указывавшего методы борьбы с повстанческим движением в крае: «При занятии селений, захваченных ранее разбойниками, требовать выдачи их главарей и вожаков; если этого не произойдет, а достоверные сведения о наличии таковых имеются – расстреливать каждого десятого». «Селения, население которых встретит правительственные войска с оружием, сжигать; взрослое мужское население расстреливать поголовно; имущество, лошадей, повозки, хлеб и т. д. отбирать в пользу казны (все отобранное должно быть проведено приказом по отряду)»; «если при проходе через селения, жители по собственному почину не известят правительственные войска о пребывании в данном селении противника, а возможность извещения была, на население взыскивать денежные контрибуции за круговой порукой… суммы впоследствии сдать в казну»; «при занятии селений, по разбору дела неуклонно накладывать контрибуции на всех тех лиц, которые способствовали разбойникам, хотя бы косвенно, связав их круговой порукой»; «объявить населению, что за добровольное снабжение разбойников не только оружием и боевыми припасами, но и продовольствием, одеждой и проч., селения виновные будут сжигаться, а имущество отбираться в пользу казны. Население обязано увозить свое имущество или уничтожать его во всех случаях, когда им могут воспользоваться разбойники. За уничтоженное таким образом имущество населению будет уплачиваться полная стоимость деньгами или возмещаться из реквизированного имущества разбойников»; «среди населения брать заложников, в случае действия односельчан, направленного против правительственных войск, заложников расстреливать беспощадно». «Как общее руководство, помнить: на население, явно или тайно помогающее разбойникам, должно смотреть как на врагов и расправляться беспощадно. А их имуществом возмещать убытки, причиненные военными действиями той части населения, которая стоит на стороне правительства». Нельзя не отметить, наряду с исключительной жестокостью, определенной архаичности подобных методов противодействия повстанцам (заложники из числа местного населения, круговая порука, характерная для сельской общины). Объясняется это не только стремлением локализовать партизанское движение, но и очевидным намерением «расколоть» повстанцев, противопоставить одну часть населения («которая стоит на стороне правительства») другой («помогающей разбойникам»). В условиях подготовки земельной реформы Колчак издал указ (21 июня 1919 г.), согласно которому (на основании части 2, статьи 3 «Положения о временном устройстве государственной власти в России») «государственные земли, входящие в состав наделов селений Тасеева Канского уезда и Степно-Баджейского Красноярского уезда Енисейской губернии (на земли, бывшие в частной крестьянской собственности, этот указ не распространялся. – В.Ц), изъять из пользования крестьян названных селений и обратить в земельный фонд, предназначенный для устройства воинов» (то есть казенные земли от повстанцев передавались под наделение военнослужащих Белой армии. – В.Ц.). В административном отношении территория, подконтрольная Розанову, делилась на военные районы, во главе которых ставились подчиненные генералу воинские начальники, а гражданская администрация или упразднялась, или ставилась в прямое подчинение военным. Судопроизводство совершалось исключительно по формам военно-полевой юстиции (10).
Приведенные заявления Колчака, приказы и постановления подчиненных ему генералов стали позднее главными основаниями в обвинении Верховного Правителя в «широкомасштабном белом терроре», развернутом против «мирного крестьянского населения» в белом тылу, предъявленном ему на следствии в январе – феврале 1920 г. Тем не менее эффективность «чрезвычайной юстиции» оказалась действенной. Повстанческое движение пошло на убыль, партизанские отряды ушли в Хакасию и Урянхайский край, где захватили город Белоцарск, тогда как в Енисейской и Иркутской губерниях размах партизанского движения, вплоть до конца осени 1919 г., значительно уменьшился. Это позволило генералу Розанову отказаться от режима военного положения, о чем было заявлено в приказе № 215 от 24 июня 1919 г.
Приказ Розанова подводил итоги проведения антиповстанческих операций и декларировал возвращение к нормам мирного времени. «Совместными действиями русских, чехословацких и итальянских войск (данные воинские контингенты участвовали в операции согласно договору об охране линии Транссибирской магистрали. – В.Ц.) большевистские банды врагов возрождения России разбиты… Глава восстаний и организаторы нападений на поезда расстреляны правительственными войсками либо убиты самим населением. Награбленный у населения хлеб, скот, а также мастерские и склады, снабжавшие банды всем необходимым, захвачены, а насильно мобилизованные красными – распущены по домам… Нет больше ежедневных, многочисленных жертв на железных дорогах среди русских, чехословацких, английских и итальянских войск, беззащитных пассажиров и железнодорожных рабочих… Задача, поставленная мне Верховным Правителем по обеспечению железнодорожного подвоза… и прекращению насилий над населением Енисейской и части Иркутской губерний, потребовала решительных действий против успевших сорганизоваться большевистских банд и временно перейти на законы чисто военного времени, вызвавшие ряд моих суровых обязательных постановлений. Теперь, когда наступило успокоение и представляется возможным перейти к нормальным условиям жизни, временно нарушенным борьбой с врагами Русской Государственности, я призываю военных и гражданских начальников всех степеней, войска и все население Енисейской и части Иркутской губерний посвятить свои силы общей дружной работе по воссозданию Армии и возрождению России».
Таким образом, в приказе четко декларировалось восстановление прав гражданской власти и общей «гражданской юстиции», причем в сжатые сроки. «Военным Начальникам теперь же приступить к постепенной передаче временно взятых ими на себя гражданских, административных обязанностей соответствующим Губернским властям, с оказанием им должного доверия и полного содействия… Начальникам военных районов, кроме Нижнеудинского, теперь же начать постепенную передачу временно взятых на себя функций по гражданскому управлению, Управляющим соответствующих уездов, а функции по охране спокойствия и порядка соответствующим Начальникам милиции, с таким расчетом, чтобы 15 июля таковая сдача состоялась полностью, после чего круг обязанностей Начальника района… выразится лишь в форме содействия гражданским властям по укреплению Правительственной власти на местах и обеспечении порядка и спокойствия в уездах… Что касается порядка судопроизводства, то оно также должно постепенно войти в обыденные, установленные законом рамки». Розанов определенно заявил об отмене своих прежних «Обязательных постановлений», «вызванных исключительной обстановкой»: «О расстреле заложников» (от 28 марта), «О расстреле на месте без Суда» за преступления, перечисленные в постановлении от 26 марта, и цитированный выше приказ «начальникам военных отрядов» от 27 марта 1919 г.
Приказ о восстановлении порядка завершался недвусмысленным указанием и призывом: «Отменяя перечисленные обязательные постановления, предупреждаю, что в случае, если наступившее успокоение будет нарушено, я буду снова вынужден прибегнуть к ним и к тем решительным мерам и действиям, коими были ликвидированы недавние восстания. Призываю всех Государственно мыслящих людей, любящих Россию, оказывать военным и гражданским властям всех степеней полное содействие в поддержании общественного порядка и наступившего успокоения и посвятить все свои мысли строительству молодой России на началах, возвещенных единым Всероссийским Правительством, возглавляемым Верховным Правителем всей России Адмиралом Колчаком». Одновременно с карательными мерами Розанов заявлял о смягчении ожидаемых наказаний. «Обязательное постановление» от 9 июля 1919 г. объявляло, что «все насильно мобилизованные красные, которые явятся с оружием в руках к военным, гражданским и сельским властям, после соответствующей регистрации, необходимой для их личной безопасности, будут помилованы и получат право безнаказанно вернуться к мирной жизни, к своим семьям. Все, не выполнившие этого требования к 1 августа нового стиля, будут изловлены и преданы военно-полевому суду, а их дворы с постройками сожжены. Регистрацию насильно мобилизованных, возвратившихся домой, и прием от них оружия производить Уполномоченным начальников военных районов» (11).
После подавления повстанческого движения Розанов был отозван из Енисейской губернии и переведен во Владивосток с назначением на должность Главного начальника Приамурского военного округа. Его преемником в должности командующего войсками Енисейской губернии стал генерал-лейтенант В. И. Марковский. Тем не менее окончательного «замирения» в крае все-таки не произошло. После поражений белых армий в октябре – ноябре 1919 г. партизанское движение вспыхнуло с новой силой, чему способствовали и возвращение из Урянхайского края отрядов красных повстанцев, и деятельность эсеро-большевистского подполья, и отказ подразделений чехословацкого корпуса от охраны линии Транссиба в связи с общим кризисом белой власти в Сибири и на Дальнем Востоке.
В качестве произвольно понимаемых норм «военно-полевой юстиции» уместно привести также пример подобного нарушения законности и на белом Юге. В советской пропаганде долгое время использовался как образец т. н. «белого террора» приказ № 2431 коменданта Макеевского округа есаула Жирова от 11 ноября 1918 г., гласивший: «Рабочих арестовывать запрещаю, а приказываю расстреливать или вешать… всех рабочих арестованных повесить на главной улице и не снимать три дня… за убитого казака приказываю в деревне Степановке повесить десять жителей, наложить контрибуции 200 тысяч рублей; за пленение офицера сжечь всю деревню. Приказываю самым беспощадным образом усмирить рабочих и еще лучше повесить на трое суток десятого человека из всех пойманных». Приказ был издан в местности, объявленной на военном положении, где велись операции против подпольщиков, а результатом его осуществления стала публичная казнь трех рабочих в Юзовке. Но общественное мнение на белом Юге резко осудило подобный «произвол военных». Протест на имя председателя Войскового Круга П. А. Харламова незамедлительно отправил проходивший в Симферополе съезд земских и городских самоуправлений Юга России. Протест заявила Бахмутская городская дума. Приказ получил широкую огласку. Проинформированы о нем
были представители союзного командования в Крыму. Комендант был смещен с должности, назначено служебное расследование, доказавшее, что казненные действительно состояли в подпольной организации. Дальнейшего развития меры, изложенные в данном приказе, не получили.
1. A Chronicle of the Civil War in Siberia and Exile of China, Op. cit. vol. 1, c. 79–81; ГА РФ. Ф. 193. Оп. 1. Д. 20. Л. 3; Ф. 6611. Оп. 1. Д. 1. JI. 389; Собрание узаконений и распоряжений Временного Сибирского правительства, № 2, 18 июля 1918 г., ст. 6–8; № 4, 2 августа 1918 г., ст. 36–37.
2. Русское дело, Омск, № 14, 22 октября 1919 г.
3. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 2. Лл. 16–18; Д. 1. Л. 391; Ф. 5913. Оп. 1. Д. 214. Л. 10.
4. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 2. Лл. 30–32, 36–37; Д. 4. Лл. 48–49; Ф. 3435. Оп. 1. Д. 37. Лл. 9-10 об.
5. «Реальная» политика Временного Сибирского правительства // Белая армия. Белое дело. Екатеринбург, 2001, № 9, с. 34–38; ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 2. Лл. 32–45; Ф. 5881. Оп. 1. Д. 271. Лл. 1–7; Чубинский М.П. Кризис права и морали, Ростов-на-Дону, 1919, с. 20–25; Сельская жизнь, Красноярск, № 28, № 8, 12 июля 1919 г.
6. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 2. Лл. 22–23; Д. 1. Л. 384; Ф. 3435. Оп. 1. Д. 37. Лл. 9-10 об.; Правила о восстановлении производившихся в порядке гражданского и уголовного судопроизводства судебных дел общей и мировой подсудности, уничтоженных во время господства советской власти, Ростов-на-Дону, 1919, с. 2—13.
7. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 2. Лл. 49–49 об.; Д. 1. Л. 378; Правосудие в войсках генерала Врангеля, Константинополь, 1921, с. 30–32.
8. Собрание узаконений и распоряжений Временного Сибирского правительства, № 8, 31 августа 1918 г., ст. 78; № 14, 12 октября 1918 г., ст. 133; Путь деревни, Ачинск, № 17, 25 мая 1919 г.
9. Наша деревня, Минусинск, № 3, 6 марта 1919 г.; № 9, 17 апреля 1919 г.; № 13,
15 мая 1919 г.; Сельская жизнь, Красноярск, № 2, 5 апреля 1919 г.
10. Гуревич В. Дела и дни белого адмирала // Воля России, 1924, кн. 1–2, с. 154, 157–158; Сельская жизнь, Красноярск, № 3, 9 апреля 1919 г.; № 26, 5 июля 1919 г.
11. Сельская жизнь, Красноярск, № 25, 2 июля 1919 г.; № 26, 5 июля 1919 г.; № 29,
16 июля 1919 г.
12. Постановления Съезда Земских и Городских самоуправлений всего Юга России, состоявшегося в г. Симферополе 30 ноября – 8 декабря 1918 года. С. 18–19.
Глава 3
Ответственность за государственные (политические) преступления в судебной системе белых правительств в 1917–1919 гг.
Специфическим проявлением общероссийских тенденций в Белом движении отличалась практика применения правовых норм, квалифицируемых на уровне государственных. В истории Гражданской войны в России значительное место занимает проблема соотношения «красного» и «белого террора». Первым, наиболее полным исследованием является монография А. Л. Литвина «Красный и белый террор в России 1918–1922 гг.». В советской историографии террор принципиально оправдывался по формуле «высшей формы классовой борьбы». В историографии 90-х гг. преобладали подходы односторонней ответственности советской власти. Оценки «белого террора» нередко сводились к известной характеристике С. П. Мельгунова: «Это, прежде всего, эксцессы на почве разнузданности власти и мести… террор – это система, а не насилие само по себе». Упоминались и слова А. В. Колчака на допросе, в отношении белых карательных экспедиций: «Это обычно на войне и в борьбе так делается». Красный террор квалифицировался как террор «институциональный», а «инцидентный» «белый террор» определялся «вторичным, ответным и обусловленным перипетиями гражданской войны».
Спонтанность «белого террора» наиболее часто доказывалась примерами т. н. атаманщины, обозначавшей неподконтрольные белым правительствам действия казачьих атаманов, пытки и казни красноармейцев и партизан, беззакония в отношении «мирного гражданского населения». В. П. Булдакову, в контексте исследования социальных процессов в период революции и гражданской войны, удалось провести довольно интересную характеристику истоков общественных конфликтов в условиях развала государственного аппарата. Следуя тезису В. П. Булдакова о необходимости различать «властный террор и психопатологию массового стихийного садизма», исследователи много внимания уделяли психосоциальным характеристикам террора. И. В. Михайловым определялся «истероидный» характер жестокости белого офицерства, связанный с «бытовыми тяготами», ожесточением боев. В.Ф. Ершов отмечал настроения непримиримости к советской власти, сделавшие «терроризм» основой деятельности Русского Общевоинского Союза в эмиграции. Однако в историографии недостаточно внимания уделяется системе законодательных актов и законопроектов против представителей советской власти и большевистской партии. Данная сторона белого законодательства показательна с точки зрения как общероссийского, так и международного значения. В определенной степени она остается актуальной в связи, например, с принятием Парламентской Ассамблеей Совета Европы (ПАСЕ) резолюции об «осуждении коммунизма».
За основу правовой оценки прихода к власти большевиков и ареста Временного правительства были приняты измененные в 1917 г. статьи главы 3-й Уголовного Уложения 1903 г. «О бунте против верховной власти и о преступных деяниях против священной особы Императора и Членов Императорского Дома». Среди них выделялись статья 100, согласно которой «виновный в насильственном посягательстве на изменение в России или в какой-либо ее части установленных Законами образа правления или порядка наследования Престола и отторжение от России какой-либо ее части» приговаривался к смертной казни, и статья 101-я, по которой «виновный в приготовлении к тяжкому преступлению» наказывался каторгой на срок до 10 лет. Постановлением Временного правительства от 4 августа 1917 г. (подписано Керенским и министром юстиции Зарудным) изменялась формулировка состава преступления. Теперь виновные наказывались за «насильственное посягательство на изменение существующего государственного строя в России или на отторжение от России какой-либо ее части, или на смещение органов Верховной в государстве власти, или на лишение их возможности осуществлять таковую». В связи с отменой смертной казни была изменена и санкция: по статье 100-й – наказание в виде «бессрочной или срочной каторги», а по статье 101-й – «заключение в исправительном доме или крепости» (1).
Такие правовые нормы, «определявшие» действия РСДРП (б) и подконтрольных ей структур ВРК и Петроградского Совета, принципиально не отличались от принятых в уголовно-процессуальном законодательстве начала XX века. Подобные сентенции сохранялись длительное время и в нормативно-правовых актах, принимаемых белыми правительствами. Но с середины 1918 г. в юридической практике вводится тезис о необходимости выделения дел, относящихся к выступлениям большевиков, в отдельное судопроизводство. Примечательно в этом отношении постановление, принятое Временным Сибирским правительством «Об определении судьбы бывших представителей советской власти в Сибири» (3 августа 1918 г.). «Сибирское» постановление было примечательно тем, что в нем официально говорилось не только об уголовной, но и о политической ответственности «сторонников большевизма»: «все представители так называемой советской власти подлежат политическому суду Всесибирского Учредительного Собрания» и содержанию «под стражей до его созыва». Состав преступлений конкретизировался с сугубо «сибирской спецификой»: «представители той же власти, совершившие преступные деяния, носящие характер государственной измены и предусмотренные ст. 108 Уголовного Уложения (вооружение военнопленных мадьяр и немцев, образование из них воинских частей для борьбы против Временного Сибирского правительства, расхищение золотых запасов и денежной наличности, порча железных дорог, уничтожение предметов продовольствия и проч.), а также виновные в преступных деяниях общеуголовного характера, совершенных ими при осуществлении советской власти и предусмотренных ст. ст. 289, 1540, 1545, 1643 и др. Уложения о наказаниях уголовных и исправительных (расстрелы, конфискации имуществ, взыскания контрибуций, угрозы с корыстной целью, противозаконное заключение)», подлежали помимо «политической» также и общеуголовной ответственности.
Политическая ответственность тем не менее не должна была означать отсутствия и уголовной ответственности представителей советской власти. Предполагалась разработка на этот счет специального законопроекта комиссией, созданной при министерстве юстиции «из представителей магистратуры, прокуратуры и адвокатуры». Эта комиссия, а также совещание Иркутской судебной палаты пришли к заключению о том, что «мысль о создании какого-либо особого, специального типа суда над большевиками должна быть категорически отвергнута, ибо в правовом государстве немыслимо создание специальных судов над отдельными группами населения без отступления от идей нормального, общего для всего населения типа суда». В этой связи возникла проблема квалификации преступлений большевиков и представителей советской власти. Квалифицировать их по нормам «революционной законности» было невозможно. Возникала некая коллизия законов. Часть членов Омской комиссии считала необходимым квалифицировать действия представителей советской власти «как мятежников по 100-й и другим статьям Уголовного уложения, за насильственное посягательство на изменение государственного строя России и смещение органов Верховной государственной власти, и по 289-й статье и другим статьям Уложения о наказаниях, за самовольное присвоение правительственной или судебной власти и за совершение ими при этом лишь общеуголовных, а не должностных преступлений».
Согласно другой позиции, также высказываемой членами комиссии, «100-я и другие статьи Уголовного уложения к большевикам неприменимы, ибо они должны рассматриваться не как мятежники, а как лица, совершившие государственный переворот, т. е. деяние, не предусмотренное уголовным законом, и что большевиков, совершивших преступления при отправлении ими своих должностей, следует судить как за должностные преступления, предусмотренные 5-м разделом Уложения о наказаниях. За деяния изменнического характера, по мнению членов комиссии, виновные лица подлежат уголовной ответственности по 108-й статье Уголовного уложения». Итак, 108-я или 100-я статья? «Государственная измена» или «бунт против верховной власти»? В первом случае – «способствование или благоприятствование неприятелю в его военных или иных враждебных против России действиях», во втором – «насильственное посягательство на изменение в России или в какой-либо ее части установленных Законами основ образа правления… на отторжение от России какой-либо ее части».
Разница в трактовке правовой ответственности имела место не столько из-за разницы санкций (и в случае «государственной измены» и в случае «бунта» предусматривались, в зависимости от тяжести содеянного, бессрочная каторга или смертная казнь). Разница состояла в оценке сущности советской власти. В одном варианте ее установление можно было считать логичным продолжением развития революционного процесса, начатого Февралем 1917 г. В таком случае большевики совершали «государственный переворот», который расценивался в тогдашней терминологии как акт, не меняющий существа власти и сохраняющий преемственность по принципиальным политико-правовым позициям. Действия большевиков при совершении именно «государственного переворота» подтверждали, казалось бы, сохранение обязательства созыва Учредительного Собрания, наименование Совета народных комиссаров «временным» правительством, применение законов «свергнутых правительств» в той мере, в какой они «не противоречат революционной совести» (декрет о суде № 1 советского правительства). Все правонарушения, совершенные в период советской власти, можно было бы квалифицировать по нормам только лишь 5-го раздела Уголовного уложения, а самым «страшным» преступлением считалось, очевидно, «получение германских денег», заключение Брестского мира и должностные злоупотребления. В другом варианте действия большевиков и политика советской власти представлялись открытым вызовом существовавшим принципам права и правопреемственности, полным отрицанием законодательной практики, то есть «бунтом» в юридическом смысле этого слова, и здесь нельзя было ограничиться лишь такими категориями, как «изменнические действия» и должностные преступления. Естественно, Сибирское правительство согласилось со второй точкой зрения, фактически поддержав сторонников формулы «государственного переворота», но не «бунта». Такая же оценка свержения Временного правительства была в 1918 г. принята и на белом Юге (2).
По высказыванию автора брошюры «Правосудие в войсках генерала Врангеля», в самом начале формирования Белого движения, в «корниловский» период, «отношение к большевикам было беспощадно, а политика в этом вопросе ясна и проста – истребление врага, погубившего нашу Родину и честь. Такая позиция находит себе исчерпывающее объяснение в условиях и характере деятельности отрядов генерала Корнилова, со всех сторон окруженных озверелым врагом и ускользающих от кровавой расправы лишь благодаря доблести и полному презрению к смерти. На карту было поставлено все, и войска, не имеющие определенной территории, со страшным напряжением отстаивающие собственное свое существование, не могли иметь по отношению к своему беспощадному врагу какой-либо другой политики, кроме той, которая подсказывалась им инстинктом самосохранения и неуверенностью в завтрашнем дне. Кроме того, большевизм тогда еще только развивался… и потому позиция офицеров, чиновников и пр., содействовавших врагам Родины, признавалась глубоко постыдной, заслуживающей самой суровой кары».
В условиях отсутствия «государственной территории» Добровольческая армия жила по законам «военного времени». Еще накануне «Ледяного похода», в январе 1918 г. генерал Корнилов отдал устный приказ офицерскому батальону, отправлявшемуся на боевые позиции из Новочеркасска: «Не берите мне этих негодяев (большевиков, красногвардейцев. – В.Ц.) в плен! Чем больше террора, тем больше будет с ними победы!» Позднее данная фраза генерала стала легендарной, воспринимавшейся в качестве единственного руководящего указания для всего Белого движения: «пленных не брать». Но нельзя забывать, что подобного рода эксцессы имели место только в условиях фронта, ведения военных действий. В этих условиях могла игнорироваться даже элементарная военно-полевая юстиция, хотя репрессии в отношении взятых в плен красногвардейцев и большевиков проводились в соответствии с общепризнанными в российской армии нормами «военного времени». Даже во время «Ледяного похода» созывался военно-полевой суд с конфирмацией его решений. Расстрелами занималась комендантская команда полковника А. В. Корвин-Круковского, а смертные казни могли заменяться помилованиями только по личному приказу генерала Корнилова. Пример – оправдание двух офицеров в ст. Средне-Егорлыкской, служивших в Красной гвардии. «В этом периоде военно-полевой суд был единственным судебным органом борьбы с политическими преступниками, но не исключал расправы с ними и без всякого суда. Ожесточение было крайнее и с той, и с другой стороны и несомненно приводило к различным эксцессам и самосудам».
Однако «такой порядок был, конечно, немыслим в последующие месяцы, когда Добровольческая армия окрепла, завладела определенной, все более и более увеличивающейся территорией и таким образом получила государственно-правовой характер в деле борьбы с государственными преступлениями. Разумно понятые интересы требовали устранения всяких самосудов и насилий, недопустимых в организованном обществе и подрывавших его живые силы». Результатом подобного рода перемен стало создание специальных судебно-следственных комиссий, целью которых стало «расследование по всем делам о способствовании или благоприятствовании войскам или властям Советской республики в их враждебных действиях против Вооруженных Сил Юга России, а также сил им союзных». После проведения следственных действий те же комиссии могли налагать «взыскания на тех лиц, деятельность которых будет признана вредной и опасной для ВСЮР». Нормативной основой для работы комиссий стала 108-я статья Уголовного Уложения, то есть действия большевиков и представителей советской власти рассматривались все по той же статье о «государственной измене» (а не о «бунте»), как и в белой Сибири. «Взыскания, налагаемые в административном порядке», составляли от 1 года 4 месяцев тюремного заключения до денежного штрафа. Чрезвычайный характер подобного судопроизводства определялся сочетанием судебных и следственных функций, что, как уже отмечалось в предыдущем разделе, признавалось нарушением классических норм гражданской юстиции, требующих их разделения. Первая такая комиссия («по делам о преступных деяниях, совершенных по политическим убеждениям») была создана вскоре после занятия Екатеринодара в августе 1918 г. Комиссия состояла из семи человек, из которых должно было быть «не менее 1/3 юристов», причем «в обязательном порядке» юристами должны были быть председатель и его заместитель. В течение 1918–1919 гг. эти структуры были созданы в каждой губернии, занимаемой ВСЮР (3).
Приход к власти адмирала Колчака, формирование всероссийского масштаба Белого движения, а также официальное провозглашение большевиками политики «красного террора» (после покушения на Ленина 30 августа 1918 г.) изменили правовое определение «борьбы с советской властью». Пока в антибольшевистском движении преобладали социалистические группы и партии, о большевиках говорили преимущественно как об «узурпаторах власти», совершивших «государственный переворот». С конца 1918 г., с окончательным формированием политико-правовых позиций Белого движения, эти же действия рассматривались все чаще как проявление радикального направления политической жизни, которое не вписывается даже в признанные принципы социалистической идеологии. Кроме того, окончание Первой мировой войны и ликвидация Восточного противогерманского фронта делали неактуальными обвинения в «измене» и сотрудничестве с врагом («шпионаж в пользу Германии», заключение «предательского Брестского мира» и др.). Тем самым становился закономерным переход к оценке событий октября 1917 г. как «бунта против законной власти», преемственность от которой декларировалась белыми правительствами, и, соответственно, – от 108-й к 100-й статье Уголовного Уложения. В это же время «познание большевизма как общественной болезни, во всех его проявлениях и стадиях», стало еще одним направлением политики белой власти. Правовой нигилизм большевистской идеологии отмечал, в частности, профессор П. И. Новгородцев: «Большевизм начинает с анархии и кончает деспотией… в противоположность демократии, как правления всего народа в совокупности классов, выдвигает один привилегированный пролетариат, вместо одного общего и единого для всех закона – привилегию и преимущества неимущих, вместо идей уравнивающего всех права – идею, превозносящую силы пролетариата. Демократия опирается на всеобщее избирательное право, диктатура – на классовые привилегии».
Создавались и «особые» судебно-следственные органы. «Выявление перед лицом всего культурного мира разрушительной деятельности организованного большевизма», изучение «исторического происхождения большевицкой доктрины, теоретических, научных и метафизических работ социалистических мыслителей, влияния социалистических учений на психологию народных масс, а равно влияние исторических, социальных и политических условий народной жизни на распространение большевизма», изучение «приемов, условий и способов большевицкой пропаганды не только во всех классах и национальностях нашего государства, но и среди других народов», – все это направления работы создаваемых в 1919 г. специальных комиссий «по расследованию злодеяний большевиков» (4).
Новое направление получила деятельность судебно-следственных комиссий. Стал меняться их кадровый состав. По оценке современников, «все чины судебно-следственных комиссий были с высшим юридическим образованием и во многих случаях с солидным практическим стажем по службе в судебных установлениях». Учитывалось также и международное значение деятельности данных структур. В телеграмме министра иностранных дел Российского правительства С. Д. Сазонова на имя управляющего министерства иностранных дел в Омске И. И. Сукина от 28 апреля 1919 г. говорилось: «Политическое Совещание считает необходимым сосредоточить в Париже материалы и документы, устанавливающие преступления большевиков, собранные с соблюдением всех гарантий точности и достоверности. К числу таких преступлений должны быть отнесены убийства, грабежи, разбои, истязания, поругания святынь, равно лишение русского народа завоеванных свобод, как то: закрытие органов печати, разгон городских дум, взятие заложников, аресты без предъявления обвинения, обыски без законного основания, незаконная конфискация имущества и т. и. Ввиду этого крайне желательно незамедлительно организовать на местах, главным образом в только что освобожденных от большевиков районах, следственные комиссии из лиц, занимавших судебные должности… Документы эти направлять в Посольство России в Париже, где они будут изданы как акты правительственных комиссий о зверствах большевиков. То же сообщите в Екатеринодар» (5). Для белого Юга совет Сазонова оказался даже «запоздалым». Здесь уже собирала информацию о «преступлениях советской власти» утвержденная 4 апреля 1919 г. по распоряжению генерала Деникина «Особая следственная Комиссия по расследованию злодеяний большевиков» (проект ее создания принят Управлением юстиции еще 21 декабря 1918 г.) во главе с известным юристом, членом кадетской партии, действительным статским советником Г. А. Мейнгардтом. За время работы Комиссия составила более 150 дел, сводок, отчетов о массовых казнях, надругательствах над святынями Русской Православной Церкви, убийствах мирных жителей, других фактах красного террора. Аналогичные Комиссии создавались на Востоке и Северо-Западе России. В феврале 1919 г. в Омске была образована Особая Комиссия во главе со следователем Н. А. Соколовым и генерал-лейтенантом М. К. Дитерихсом «по расследованию обстоятельств убийства Царской Семьи». После вышеупомянутой телеграммы Сазонова Совет министров Российского правительства на заседании 21 мая 1919 г. признал «желательным» создание подобных комиссий.
На Северо-Западе предполагалось, сразу же после «освобождения Петрограда от ига большевиков», создание под руководством министра юстиции Северо-Западного правительства Е.И. Кедрина «Государственной комиссии по борьбе с большевизмом». Ее статус стал примером сочетания «судебно-следственных» и «научно-административных» методов. Комиссия предназначалась для выяснения виновности «не только коммунистов и большевиков в тесном смысле слова, но и всех тех лиц, которые так или иначе являлись их сотрудниками». В ее работе должны были участвовать литераторы, ученые, историки, общественные деятели, представители иностранных миссий. Работа проводилась специально подготовленными следователями по каждой сфере деятельности большевиков (от дипломатической до пропагандистской). Кедрин подчеркивал международное значение работы Комиссии: «Если вспомнить, что Венгрия, Финляндия, Эстония, Латвия и даже Германия, не говоря уже об азиатских государствах, оказались не чуждыми большевизму, который оказался чрезвычайно заразительным, то надо прийти к заключению, что чрезвычайные профилактические меры против большевизма необходимы и не только в России, но и на пространстве всего мира». Но не только сбор и распространение информации входили в функции Комиссий. «Все материалы, заключающие указания на преступные деяния и виновность отдельных лиц, Особая комиссия сообщала подлежащим следственным и судебным властям» – так определялась задача Комиссии Мейнгардта. Собранные сведения становились основой для последующих расследований. Никто не должен уйти от наказания, поскольку «оставление без репрессий самых ничтожных участников преступления приводит к необходимости со временем иметь с ними дело уже в качестве главных виновников другого однородного преступления», – считал Кедрин (6). Предполагались открытые политические процессы, изобличающие «преступную деятельность лиц, заливших кровью и разоривших страну, поправших все начала законности и свободы».
После прихода к власти Колчака Российский Совет министров 3 декабря 1918 г., «в целях сохранения существующего государственного строя и власти Верховного Правителя», скорректировал статьи Уголовного Уложения 1903 г. и уравнял статус власти Верховного Правителя и статус Государя Императора. В Министерстве юстиции в начале 1919 г. был разработан законопроект «О Государственном бунте». Законопроект дважды обсуждался в Совмине, в сибирской печати. Критику вызывали, в частности, статьи проекта о «бунте» лишь против Временного правительства Керенского, тогда как следовало бы расширить их в диспозиции «преступлений и бунта против всех антибольшевистских организаций и правительств». Передача дел о «бунте» в ведение военной юстиции в то же время означала, что ответственность наступит только в случае совершения преступлений в прифронтовой полосе или в местности, объявленной на военном положении, что сужало круг лиц, подлежащих ответственности (7). Лиц, «опасных для государственного порядка», предполагалось отправлять в ссылку «в отдаленные местности» на срок до 5 лет. Подобная «гуманность» в отношении государственных преступников также вызывала нарекания. Отмечалось, что в этом случае выгодно быть членом большевистской партии, так как, например, за грабеж предусматривалось наказание в виде каторжных работ до 12 лет, а членство в «преступной» организации каралось только ссылкой. Справедливую критику вызывало и отсутствие в проекте наказаний за преступления против Православной Церкви, типичные для «безбожников-большевиков» (8).
Законопроект был утвержден 11 апреля (№ 428) министром юстиции Старынкевичем и опубликован 19 июля 1919 г. в Правительственном вестнике как Положение о лицах, опасных для государственного порядка вследствие принадлежности к большевистскому бунту. В окончательном варианте приоритет отдавался гражданскому судопроизводству, а военно-полевые суды исключались из системы. Расследование возлагалось на специально создаваемые Окружные Следственные Комиссии (их полномочия определялись Постановлением от 1 июля 1919 г. (№ 508) «О порядке расследования и рассмотрения преступлений, совершенных в целях большевистского бунта, подписанным преемником Старынкевича Тельбергом»), а предварительное дознание – на следователей Министерства внутренних дел или чиновников особых поручений при Департаменте милиции. В отличие от белого Юга и Северо-Запада, где «расследованием злодеяний большевизма» занимались отдельные Комиссии, в Сибири этим занимались Комиссии, создаваемые на уровне существовавших судебных округов (9). Ответственности подлежали «лица, признанные опасными для государственного порядка, вследствие прикосновенности их каким-либо образом к большевистскому бунту». Санкция осталась прежней и считалась «не оправданной» в условиях жестокостей гражданской войны – ссылка от года до 5 лет без конфискации и лишение на данный период «политических прав» (тем самым, в частности, исключалась возможность пассивного и активного избирательного права при выборах в Национальное Собрание и в органы местного самоуправления). «Иностранным подданным – высылка за границу». Лица, не достигшие 17 лет (например, члены Коммунистического союза молодежи) отдавались «под надзор родителей». Только в случае «самовольного возвращения» из ссылки или из заграницы предусматривалась ответственность в виде каторжных работ от 4 до 8 лет. В отличие от «Постановления» 1918 г. данное «Положение» не ограничивалось «содержанием под стражей до созыва Всесибирского Учредительного Собрания», а «предрешало» нормы ответственности, ориентируясь на Устав Уголовного Судопроизводства в редакции до 1917 г. Введение подобной ответственности диктовалось, в частности, соображениями сохранения «демократического реноме» перед ожидавшимся международным признанием Колчака. Хронологические рамки «участия в большевистском бунте» в Положении 11 апреля отсутствовали, что позволяло широко определять категорию «бунта». С другой стороны, при наличии статей 99—101 в редакции 3 декабря 1918 г. квалифицировать действия «противников власти» можно было по нормам, предусматривавшим смертную казнь, каторжные работы и тюремное заключение, выносимые уже органами военной юстиции.
На белом Юге Деникиным вопрос об ответственности большевиков решался гораздо жестче. Параллельно с образованием в Екатеринодаре комиссии по расследованию деятельности лиц «способствовавших советской власти» командование Добрармии утвердило собственный вариант определения ответственности. Одним из первых своих приказов по Гражданскому Управлению (№ 7 от 14 августа 1918 г. (на белом Юге даты по ст. ст.)) Деникин распорядился «всех лиц, обвиняемых в способствовании или благоприятствовании войскам или властям советской республики в их военных, или в иных враждебных действиях против Добровольческой армии, а равно за умышленное убийство, изнасилование, разбои, грабежи, умышленное зажигательство или потопление чужого имущества», предавать «военно-полевым судам войсковой части Добровольческой армии распоряжением Военного Губернатора» (10). Типичный для т. н. «походного периода» существования южнорусского Белого движения, данный приказ передавал дела на представителей советской власти и пленных судам тех воинских частей, с которыми они сражались. Разумеется, при взаимном ожесточении сторон рассчитывать на снисхождение со стороны противника им не приходилось.
После образования Особого Совещания и формирования в его составе Управления юстиции появилась возможность упорядочить систему ответственности деятелей советской власти и большевистской партии. Как и в Сибири, на Юге в январе 1919 г. обратились к статьям Уголовного Уложения 1903 г., но с тем отличием, что здесь изначально исходили из тезиса, что «советская власть есть порождение бунта». Первоначально Управление предлагало восстановить в неизменном виде редакцию ст. 100 и 101 от 4 августа 1917 г. Однако журнал заседания Особого Совещания (№ 25) не утвердил Деникин, написав на нем: «Можно изменить редакцию. Но изменить репрессию (смертную казнь. – В.Ц.) совершенно невозможно. По этим статьям судятся большевицкие главари – что же?! Мелкоте – смертная казнь, а главарям – каторга? Не утверждаю. Деникин» (11). В результате Управление юстиции утвердило (журнал Особого Совещания № 38 от 22 февраля 1919 г.) санкции по нормам Уложения 1903 г. (смертная казнь и срочная каторга по ст. 100, каторга не свыше 10 лет по ст. 101.). Была восстановлена и редакция ст. 102, предусматривавшая ответственность за «участие в сообществе, составившемся для учинения тяжкого преступления» (каторга до 8 лет, а за «подговор составить сообщество» – каторга не выше 8 лет.). Деникин журнал подписал. Сравнивая редакции данных статей, следует отметить отсутствие ст. 99-й на белом Юге и ст. 102-й в Сибири. Преступления против Главкома ВСЮР квалифицировались как военные, а не государственные, чем подтверждался статус власти Верховного Правителя России.
На белом Юге также действовал «Закон в отношении участников установления в Российском Государстве советской власти, а равно сознательно содействовавших ее распространению и упрочению». Работа над ним началась позднее, чем в Сибири, но его утверждение (журнал № 81 от 23 июля 1919 г.) произошло в одно время с публикацией в омском «Правительственном вестнике» выше упомянутого «Положения» об участниках «большевистского бунта» (19 июля 1919 г.). Закон, разработанный под руководством Челищева, отличался более четкими формулировками и квалификационными нормами. Он не ограничивался ответственностью, связанной с членством в партии большевиков, а распространял ответственность и на работников советской власти, различая при этом «руководителей» и «прочих». Первые определялись как «виновные в подготовлении захвата государственной власти Советом народных комиссаров, во вступлении в состав означенного Совета, в подготовлении захвата власти на местах Советами солдатских и рабочих депутатов и иными подобного рода организациями (комбедами, ревкомами и др. – В.Ц.), в сознательном осуществлении в своей деятельности основных задач советской власти». По отношению к ним предусматривалась смертная казнь с конфискацией имущества. Вторые проходили по категории «прочие виновные в содействовании или благоприятствовании деятельности советской власти». Для них, «судя по большей или меньшей важности сего содействия или благоприятствования», утверждалась или «бессрочная каторга», или «каторжные работы от 4 до 20 лет», или «исправительные арестантские отделения от 2 до 6 лет». Самыми легкими формами наказаний были тюремное заключение от месяца до 1 года 4 месяцев или «денежное взыскание» от 20 до 300 тыс. рублей. Как видно, ссылка в качестве санкции даже не рассматривалась деникинским правительством (12). В «Закон» вносилось уточнение, касавшееся «виновных, оказывавших несущественное содействование или благоприятствование вследствие несчастно сложившихся для них обстоятельств, опасения возможного принуждения или иной достойной уважения причины». Тогда наступало «освобождение от ответственности».
Реализация закона, как и в Сибири, возлагалась на окружные судебно-следственные комиссии и прокуратуры. Одновременно вводились «Правила производства расследования о виновности должностных лиц гражданского ведомства в содействовании и благоприятствовании деятельности советской власти», близкие к практике люстраций, вводившие тщательные проверки чиновников, служивших в советских учреждениях. Лица, служившие в органах советской власти, при «восстановлении в ранее занимавшихся ими должностях» обязаны были предоставить «письменное объяснение о существе своей деятельности, обстоятельствах и причинах поступления на означенную службу». Начальники соответствующих управлений, управляющие отделами Особого Совещания рассматривали поступавшие к ним сведения о бывших чиновниках, служивших в советских структурах и, в случае «несущественного содействия либо благоприятствования советской власти вследствие несчастно сложившихся обстоятельств», освобождались от ответственности. Если же в их действиях обнаруживался «состав преступления», то бывшие служащие советских органов отстранялись от работы и материалы расследования передавались в судебно-следственные комиссии или окружную прокуратуру. Подобные расследования не касались чинов судебного ведомства, подлежавших особой ответственности перед окружными судебными палатами или соединенным присутствием Сената (13).
Но и таких жестких наказаний казалось мало для «преступных деяний» советской власти. Не без влияния расследования подробностей «красного террора» Комиссией Мейнгардта Особое Совещание 15 ноября 1919 г. вернулось к «Закону», усилив репрессии (журнал № 112). Категория «участников установления советской власти» расширялась за счет членов «сообщества, именующегося партией коммунистов (большевиков) или иного сообщества, установившего власть советов», или «иных подобных организаций». Уточнялись наказуемые действия при установлении советской власти: «Лишение жизни, покушение на оное, причинение истязаний или тяжких телесных повреждений, или изнасилование (методы работы ЧК и внесудебных органов. – В.Ц.)». Санкция осталась прежней – смертная казнь с конфискацией имущества. В пункте «освобождения от ответственности» Деникин вычеркнул слова «опасения возможного принуждения», мотивируя это тем, что данный признак «трудноуловим для суда». Тем самым фактически исключалось применение обстоятельств «непреодолимой силы» (декреты советской власти о принудительной мобилизации служащих и аналогичные законодательные акты), использование которых практиковалось применительно к категориям бывших чиновников, оказавшихся на службе советской власти. Применительно к РКП(б) Челищев отмечал, что новая редакция норм Уголовного Уложения признавала «уголовно наказуемым деянием самый факт принадлежности к коммунистической партии, которое, при создавшихся условиях, представлялось равносильным активному участию в разрушении государства, ибо одним из первых пунктов Конституции Советов прокламировалось как цель – безгосударственное состояние всего мира» (14).
Таким образом, «Закон» деникинского правительства, в отличие от омского «Положения», устанавливал уголовную ответственность для достаточно широкого круга лиц, в той или иной форме участвовавших в установлении советской власти и работавших в ее структурах. Кроме того, ответственности подлежали и члены партий, вступавших в коалиции с большевиками (левые эсеры, энесы). «Закон» вызвал критику со стороны «Союза Возрождения России», левоцентристской организации белого Юга, отметившего, что в таком случае придется судить и таких участников Белого движения, как члены ЦК народно-социалистической партии А. В. Пешехонов, А. А. Титов, В. А. Мякотин. Более правомерным становилось бы решение о реабилитации многих рядовых сотрудников советских органов власти, учитывая принудительный, вынужденный характер их службы (обстоятельства «непреодолимой силы»). К 1919 г. характер ответственности, в сравнении с 1918 г., изменился. «Необходимо было коренным образом пересмотреть вопрос об отношении вооруженных сил к лицам, содействовавшим властям Советской республики, так как с течением времени власть ее внутри государства крепла, и служилый люд, а также вообще средний класс населения голодом и террором был зажат в такие тиски, что подневольную службу их советской власти нужно было рассматривать не как преступление, а как несчастье. Это положение… было совершенно бесспорно для коренных областей России».
Данный аспект репрессивного законодательства был отмечен в записке видного деятеля кадетской партии, члена Всероссийского Национального Центра князя Г. Н. Трубецкого, приложенной в качестве «особого мнения» к журналу от 15 ноября. По его мнению, Особое Совещание фактически «само становится на путь большевистского законодательствования». Ведь уголовная ответственность «за один факт участия в партии коммунистов» делает «закон не столько актом правосудия, сколько массового террора», так как численность РКП(б) к концу 1919 г. составляла более 300 тысяч членов. Если единственной санкцией может быть только смертная казнь, то суды не станут искать «индивидуальные особенности каждого отдельного случая», и «мы еще более сплотим коммунистов, усилим в членах партии упорство сопротивления, вместо того, чтобы ослабить в них энергию». Если среди «преступного большинства коммунистов» много «идейных фанатиков», то «идейные заблуждения не искореняются, а усиливаются карами». Немало «вступивших в партию ради куска хлеба», есть и «вступившие в партию, чтобы бороться с нею». Трубецким предлагалось «разграничить ответственность коммунистов, проявивших свою принадлежность к партии преступными действиями, от ответственности тех, кто хотя и входил в состав партии, но никаких преступных действий в связи с партийной принадлежностью не учинил». Следовало «установить широкую шкалу наказаний от ареста до каторжных работ. Тем самым суду дана была бы возможность сообразовываться с особенностями каждого отдельного случая» (15). Схожие позиции высказывались в записке «По вопросу о борьбе с большевиками» Симферопольского отдела Всероссийского Национального Центра. В ней отмечалось, что при наступлении Добровольческой армии «идейные большевики», как правило, «скрывались от возмездия», «преступные элементы» переходили нередко к новым властям, а страдали те, кто работал у большевиков не по идейным соображениям, а по «долгу службы» (чиновники, врачи, учителя, земские служащие). Ответственность, по мнению авторов, должна наступать только для членов партии большевиков, работников ЧК, служащих советов, «изобличенных в насилиях и грабежах», а также для доносивших на офицеров и чиновников и, после «тщательного расследования», для служивших в РККА «по мобилизации». Указывалась важность разграничения полномочий контрразведки, внутренних дел и судебно-следственных органов (16).
Таким образом, южнорусское законодательство на протяжении 1919 г. составлялось исходя из неотвратимости и суровости наказания не только членов РСДРП(б) – РКП(б), но и всех, кто так или иначе, добровольно, сознательно поддерживал большевистскую партию и советскую власть. Возможно, подобный радикализм диктовался результатами «красного террора», более жестокого на Юге, чем на Востоке России (из-за краткости советской власти в Сибири). Отсутствие в колчаковском законодательстве санкций в виде смертной казни можно объяснить и стремлением продемонстрировать «демократизм» перед «международным мнением», ввиду возможности «признания» Верховного Правителя России. Однако не следует утверждать, что законодательство белых правительств оставалось неизменным, и в случае «победы над большевизмом» начался бы «массовый белый террор». В 1919 г. несколько раз провозглашалась амнистия для чинов РККА и тех, кто «добровольно перейдет на сторону законной власти». 28 мая 1919 г. было принято обращение-призыв «От Верховного Правителя и Верховного Главнокомандующего к офицерам и солдатам Красной армии». «Родина ждет конца братоубийственной гражданской войны», – говорилось в нем. «Пусть все, у кого бьется русское сердце, идет к нам без страха, так как не наказание ждет его, а братское объятие и привет. Все добровольно пришедшие офицеры и солдаты будут восстановлены в своих правах и не будут подвергнуты никаким взысканиям, а наоборот – им будет оказана всякая помощь». «Сдавайтесь полками, батальонами, ротами или единично… Перебежчики с орудием будут вознаграждены». В это же время генерал Деникин отметил в приказе по армии о недопустимости «самочинных расстрелов и ограблений сдающихся красноармейцев». При этом подчеркивалось, что «наряду с коммунистами, латышами и китайцами… в Красной армии служат под страхом расстрела мирные крестьяне и рабочие, ждущие первого случая, чтобы перейти на сторону наших армий». В тот же день было принято воззвание «К населению Советской России», в котором, помимо краткого изложения программы Верховного Правителя, отмечалось: «Власть, идущая с Востока, знает, к чему привели страну действия большевиков, она, предавая виновных законному суду, сурово карает только тех, кто старательно работает вместе с большевиками, которые в глазах ее являются государственными преступниками; только кровопийцы и грабители не могут оставаться на местах своего жительства при приближении Русской армии; не разрушение и насилие несет она с собой, а наоборот, устроение жизни и прямой порядок».
Подобного рода амнистии не исключались и после окончания войны. Не были исключением и события на «внутреннем фронте». Так, по приказу командующего войсками Енисейской губернии, действовавшими против красных партизан, генерал-лейтенанта В. И. Марковского 31 октября 1919 г. было опубликовано воззвание «К повстанцам Енисейской губернии». В нем содержался призыв к прекращению «братоубийственной борьбы» и говорилось, что «генерал Марковский объявил полную амнистию, полную безнаказанность всем повстанцам, добровольно сложившим оружие». Партизанам предлагалось начать переговоры с колчаковским командованием под вполне «патриотическими лозунгами»: «Русские люди, очнитесь! Прервем язык ружейных выстрелов. Год междоусобной распри ни к чему не привел и не приведет. Взаимно оружием друг друга мы не убедим и не уничтожим, а только обессилим на радость наших иноземных «друзей» и врагов… Чем дальше продолжается кровавый пир, тем дальше мы отходим от намеченных революцией идеалов: «равенство, братство, свобода», тем дольше мы тормозим созыв истинного хозяина русской земли – Всероссийского Учредительного Собрания» (17). В Северной области частичная амнистия заключенным «за большевизм» была санкционирована Временным правительством Северной области и генерал-губернатором Е. К. Миллером. В течение августа – сентября 1919 г. многие заключенные были освобождены под обязательство «не выступать больше против Правительства Северной области».
На белом Юге России амнистия была объявлена Деникиным во время работы Юго-Восточного Поместного Собора в Ставрополе. В традициях «печалования» Церкви перед государственной властью о помиловании осужденных, Собор ходатайствовал перед Главкомом ВСЮР о «смягчении участи» всех тех, кто «совершил великий грех перед святой Церковью и Родиной, но совершил его по недоразумению». Соборный призыв не остался без внимания, и приказом от 13 июня 1919 г. Деникин объявил об амнистии военнопленным красноармейцам, подчеркнув при этом: «Велико должно быть значение мудрого голоса Церкви и в настоящую, тяжелую для государства годину, когда во многих местах его, под напором большевизма и низинных страстей, рухнули основы религии, права и порядка». Еще одна амнистия на белом Юге прошла в конце 1919 г., в соответствии с Приказом Главкома ВСЮР от 14 декабря 1919 г. Обоснованно полагая, что недоверие к офицерам, служившим в РККА, не способствует укреплению боеспособности армии, ведет лишь к неоправданному отчуждению офицерства от Белого дела, Деникин отмечал, что «бои последнего периода (т. е. осени 1919 г. – В.Ц.) с несомненностью подтвердили, что те офицеры и солдаты старой русской армии, которые ранее служили в Красной армии, а затем перешли добровольно на нашу сторону или были захвачены в плен, в настоящее время с честью выполняют свой гражданский долг перед Родиной, принимая участие в боях с большевиками в рядах старых добровольцев». На основании этого генерал Деникин объявлял «прощение с восстановлением во всех правах, не исключая и права на чин и звание, заслуженное в старой русской армии, тем лицам, служившим в Красной армии и советских учреждениях, а также способствовавших и благоприятствовавших деятельности советской власти и ее войскам, кои: а) отбыли и отбывают наказания по постановлениям судебно-следственных комиссий, б) отбыли и отбывают исправительные и дисциплинарные наказания по приговорам военно-полевых и других военных судов», а также и те, в отношении которых судебно-следственные действия еще не завершились. Наказание в виде каторжных работ, предусмотренные, согласно законодательству Особого Совещания, за членство в РКП(б), заменялось «разжалованием в рядовые, с предоставлением им права, с согласия на то подлежащего военного начальства, в рядах армии загладить свою вину перед родиной…» Амнистии не подлежали те, кто помимо службы в РККА и советских учреждениях совершал еще и «общеуголовные преступления» (18). Конечно, между «буквой закона» и правоприменительной практикой в условиях гражданской войны оказывалась, нередко, большая разница. Нельзя было исключить самосуды и сознательные нарушения белым командованием, особенно среднего и низшего звена, приказов об амнистии красноармейцам и советским работникам. Но в своей основе развитие правовой базы репрессивной политики Белого движения ориентировалось на допустимость смягчения, а не ужесточения наказаний (насколько это было вообще возможно в условиях гражданской войны), их различия в зависимости от тяжести содеянного.
Подводя итог анализа репрессивного законодательства 1918–1919 гг., нужно учитывать также то, что акты омского Совета министров имели высший статус, будучи актами «Всероссийской» власти. Поэтому приоритет в качестве основы будущей правовой системы России должен был остаться за «Положениями» Старынкевича – Тельберга, а не за «Законом» Челищева. Но, несмотря на разницу в санкциях, судебно-правовая система Белой России определяла репрессии в отношении большевиков и служащих советской власти в целом как наказание за целый ряд именно государственных преступлений, начавшихся с октября 1917 г. Большевизм при этом рассматривался как преступная идеология, борьба с которой должна была проводиться во всех сферах общественной жизни в России и в «мировом масштабе».
1. См. наиболее известные монографии: Петров Г. Н. Диалектика соотношения «красного», «белого» террора и террора интервентов в годы Гражданской войны в России (1917–1920 гг.). М., 2000; Литвин А.Л. Красный и белый террор в России 1918–1922 гг., Казань, 1995; Будницкий О. В. Терроризм в российском освободительном движении: идеология, этика, психология (2-я половина XIX – начало XX в.). М., 1999; Балмасов С. С. Красный террор на Востоке России, М., 2006; Мельгунов С.П. Красный террор в России» 1918–1923, М., 1990, с. 6–7; Колчак Александр Васильевич – последние дни жизни, Барнаул, 1991, с. 273; Красный террор в годы Гражданской войны: По материалам Особой следственной комиссии по расследованию злодеяний большевиков // Под ред. Ю. Фелыптинского и Г. Чернявского. М., 2004, с. 9, 17; Булдаков В.П. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. М., 1997; Михайлов И. В. Штрихи к психологии белого террора // Революция и человек: социально-психологический аспект. М., 1996. с. 183–188; Свириденко Ю. 77., Ершов В. Ф. Белый террор. Политический экстремизм российской эмиграции в 1920–1945 гг. М., 2000. Уголовное Уложение. 1903 г. // Российское законодательство X–XX веков. Законодательство эпохи буржуазно-демократических революций, т. 9, М., 1994, с. 300; ГА РФ. Ф. 6532. Оп. 1. Д. 1. Л. 220.
2. Собрание узаконений и распоряжений Временного Сибирского Правительства, № 7, 24 августа 1918 г. ст. 68, с. 6; «Реальная» политика Временного Сибирского правительства // Белая армия. Белое дело. Екатеринбург, 2001, № 9, с. 36.
3. ГА РФ. Ф. 5881. Он. 2. Д. 255. Лл. 143–158; Ф. 6611. Он. 1. Д. 2. Лл. 48–49 об.; Суворин А. (А. Порошин.) Поход Корнилова, Ростов-на-Дону, 1919, с. 8.; А. П. Правосудие в войсках генерала Врангеля. Константинополь, 1921, с. 17–20.
4. ГА РФ. Ф. 6179. Он. 1. Д. 35. Л. 1 об.; Ф. 6389. Он. 1. Д. 3. Лл. 17–19 об.
5. Правосудие в войсках генерала Врангеля, Константинополь, 1921, с. 19–20; ГА РФ. Ф. 4369. Он. 5. Д. 457. Л. 1–2.
6. ГА РФ. Ф. 6389. Оп. 1. Д. 3. Лл. 17–19 об.; Правительственный вестник, Омск, № 17, 8 декабря 1918 г.
7. Сибирская речь, Омск, № 70, 1 (19) апреля 1919 г.
8. Сибирская речь, Омск, № 73, 4 апреля (21 марта) 1919 г.
9. Правительственный вестник, Омск, № 188, 19 июля 1919 г.; № 194, 26 июля 1919 г.
10. ГА РФ. Ф. 6532. Оп. 1. Д. 1. Лл. 218–219.
11. Там же. Л. 221; Ф. 6611. Оп. 1. Д. 2. Лл. 22–23.
12. ГА РФ. Ф. 3435. Оп. 1. Д. 18. Лл. 2–5; Собрание узаконений и распоряжений Особого Совещания при Главнокомандующем Вооруженными Силами Юга России, ст. 95, с. 244–245.
13. ГА РФ. Ф. 6532. Оп. 1. Лл. 227–228; Ф. 3435. Оп. 1. Д. 37. Лл. 3–4.
14. ГА РФ. Ф. 6532. Оп. 1. Д. 1. Лл. 229–230; Ф. 6611. Оп. 1. Д. 2. Л. 38; Ф. 3435. Оп. 1. Д. 37. Лл. 3–3 об.; Имелась в виду статья 9, Раздела II. Общие положения Конституции Российской Советской Федеративной Социалистической Республики 1918 г.: «Основная задача рассчитанной на настоящий переходный момент Конституции Российской социалистической Федеративной Советской Республики заключается в установлении диктатуры городского и сельского пролетариата и беднейшего крестьянства в виде мощной Всероссийской Советской власти в целях полного подавления буржуазии, уничтожения эксплуатации человека человеком и водворения социализма, при котором не будет ни деления на классы, ни государственной власти».
15. ГА РФ. Ф. 6532. Оп. 1. Д. 1. Лл. 233–234; А. П. Правосудие в войсках генерала Врангеля, Константинополь, 1921, с. 20.
16. Библиотека-фонд «Русское Зарубежье», архив Всероссийского Национального Центра. Ф. 7. Д. 5. Лл. 7—10.
17. Правительственный вестник, Омск, № 159, 14 июня 1919 г.; Вперед (фронтовая газета), Екатеринбург, № 73, 15 июня 1919 г.; Яицкая воля, Гурьев, № 48, 22 июня 1919 г.; Сельская жизнь, Красноярск, № 21, 18 июня 1919 г.; № 22, 21 июня 1919 г.
18. Донская Христианская мысль, Ростов-на-Дону, № 30–31, 28 июля, 4 августа 1919 г.; Таганрогский вестник, Таганрог, 18 (31) декабря 1919 г.; Добровольский С. Борьба за возрождение России в Северной Области // Архив русской революции. Берлин, 1921, т. 3, с. 86.