1919 год – наивысшие успехи и непоправимые ошибки. Особенности политической программы Белого движения на Юге России
Глава 1
Формирование властных структур Белого движения на Юге России в 1919 г. Особое Совещание, эволюция статуса
После выхода белых армий на обширные пространства юга России в 1919 г., образования ВСЮР, признания генерала Деникина Заместителем Верховного Главнокомандующего Белое движение становилось носителем государственной власти, призванной не только объединить управление разрозненными антибольшевистскими силами, но и восстановить разрушенные структуры управления, обеспечить порядок и стабильность на освобожденной от советской власти территории. Взятие Кавказской армией под командованием генерал-лейтенанта П. Н. Врангеля укрепленного Царицына, а войсками Добровольческой армии под командованием генерал-лейтенанта В. 3. Май-Маевского Харькова и Екатеринослава открыло перспективу «похода на Москву». Директива об этом была подписана Деникиным в Царицыне и торжественно объявлена 20 июня 1919 г. Теперь Добровольческая армия, сплотив вокруг себя казачьи силы, направлялась на Москву в качестве не только самостоятельной военной, но и политической силы (1).
Государственное строительство приходилось начинать в условиях крайней слабости всех звеньев гражданского управления сверху донизу. «Центральный аппарат» был представлен в форме периодических заседаний Особого Совещания, что не обеспечивало эффективного управления обширными пространствами юга России. Отсутствие необходимого времени и недостаток подготовленных кадров, необходимых для осуществления «текущей» работы в сложной обстановке военных действий на фронте и повстанческих выступлений в тылу, определили всю сложность и противоречивость гражданского строительства во время «похода на Москву». Исходным для всех уровней власти на территории белого Юга в 1919 г. выдвигался принцип «национальной диктатуры», установление которой имело целью «свергнуть большевиков, восстановить основы государственности и социального мира, чтобы создать… необходимые условия для строительства земли соборною волею народа» (2).
О сущности «национальной диктатуры» высказывался на страницах газеты «Киевлянин» В. В. Шульгин: «Добровольческая армия, взявшая на себя задачу очищения России от анархии, выдвинула, как непреложный принцип твердого управления, диктаторскую власть Главнокомандующего. Только неограниченная, сильная и твердая власть может спасти народ и развалившуюся храмину государственности от окончательного распада… Правительство, как орган управления, как аппарат для обслуживания всех потребностей страны должно лишь отражать власть единодержавной диктатуры и позабыть те излюбленные лозунги так называемой русской общественности, которые и привели к торжеству социализма, должно на пушечный выстрел не подпускать лозунгов социалистических, неизменно приводящих к большевизму» (3). В официальных заявлениях, правительственных декларациях национальная диктатура определялась как твердая власть, объединяющая все сословия, общественные и политические структуры в выполнении их «долга перед Родиной». В подготовленном Политической канцелярией Особого Совещания при Главкоме ВСЮР докладе «Добровольческая армия как государственный фактор при воссоздании Великой, Единой и Неделимой России»» (9 апреля 1919 г.) так отмечалась суть подобной «народной солидарности»: «Представляя себе в будущем свою Родину освобожденной руками самого русского народа, она (Добровольческая армия. – В.Ц.) не задается целью вернуть ее всецело к дореволюционному государственному строю. Порукой в этом служит нахождение в рядах Добровольческой армии представителей всех сословных групп и отсутствие преобладания или господства в ней какого-либо класса над другим. Как в настоящее время Добровольческая армия по праву может назвать себя всенародной, так и в будущем она намерена опираться на народ, населяющий необозримые пространства России, в его целом. Объединяющим лозунгом для Добровольческой армии являются слова ее вождя Генерала Деникина: «Будьте Вы правыми, будьте Вы левыми, но любите Россию» (4). Ранее, в выступлении на заседании Большого Войскового Круга Дона (3 февраля 1919 г.) Главком ВСЮР говорил о необходимости похода для «освобождения Москвы», похода, в котором объединятся различные социальные, национальные группы, объединятся под общим руководством, твердой единоличной власти, окрепшей в этом походе: «Настанет день, когда, устроив родной край, обеспечив его в полной мере вооруженной силой и всем необходимым, казаки и горцы вместе с добровольцами пойдут на север спасать Россию, спасать от распада и гибели, ибо не может быть ни счастья, ни мира, ни сколько-нибудь сносного человеческого существования на Дону и на Кавказе, если рядом с ними будут гибнуть прочие русские земли. Пойдем мы туда не для того, чтобы вернуться к старым порядкам, не для защиты сословных и классовых интересов, а чтобы создать новую, светлую жизнь всем: и правым, и левым, и казаку, и крестьянину и рабочему» (5).
Надо отметить, что «национальная диктатура» (как форма выражения «общенациональных» интересов) нередко отождествлялась с «военной диктатурой» (что имело отношение, скорее, к форме организации диктаторского управления). В уже цитированном в разделе о проектах областного устройства интервью харьковской газете «Родина» (1 октября 1919 г.) В. А. Степанов отмечал: «Военную диктатуру мы мыслим как национальную диктатуру, рожденную в процессе национального, русского возрождения. Задача национальной диктатуры состоит не только в свержении большевиков и в занятии Москвы, а в возрождении всей России. Из разрушенного государства нужно создать государство, в котором возможно будет осуществить нашу программу возрождения России». В частном письме к члену Совета Государственного Объединения России А. Н. Савенко тот же Степанов, называвший себя монархистом, без обиняков заявлял: «Давайте вместе… работать над тем, чтобы вновь сплотить все, что может составить ядро общественных сил для борьбы за русскую национальную идею, за Единую, Великую Россию, за ее трехцветный флаг и за то, чтобы вновь, вместо общипанной вороны, нашим государственным гербом стал наш старый, мощный двуглавый орел, увенчанный короной, со скипетром и державой в могучих лапах». Еще категоричнее высказывался Государственный контролер деникинского правительства в письме в правление Московского отделения ВНЦ, характеризуя позицию кадетской партии: «Подавляющее большинство наших партийных друзей считает, что монархия грядет, что неизбежна и что дай Бог, чтобы грядущая монархия оказалась монархией достаточно либеральной… против изменения п. 13 нашей программы я всегда протестовал и продолжаю считать, что в тот день, когда этот пункт был нами изменен, партией была совершена непоправимая политическая ошибка» (6).
В то же время со стороны «демократических кругов» неоднократно выдвигались требования об отказе от принципа диктатуры о привлечении к управлению «авторитета общественности» через посредство представительного органа управления; в отсутствии такого органа виделась причина всех неудач на фронте и «развала тыла» (7). Несмотря на официальное утверждение диктаторского принципа, на протяжении 1919 г. руководство белого Юга упрекали в «засилье левых», «засилье правых», в давлении «кадетских деятелей» на работу Особого Совещания и самого Главкома. Подобные оценки скорее могли быть правомерными в отношении Национального Центра, особенно применительно к периоду весны – лета 1919 г., нельзя забывать, что принятие любых распоряжений, постановлений, журналов заседаний Особого Совещания в этот период по-прежнему оставалась исключительной прерогативой самого Главкома или Председателя Особого Совещания, которое возглавляли последовательно назначенные Деникиным генерал от кавалерии А. М. Драгомиров и генерал-лейтенант А. С. Лукомский (8). Характерно и то, что функции военной и гражданской власти, военного и гражданского управления сочетались генералом Деникиным (как и адмиралом Колчаком) соответственно в двух типах приказов, одинаково принимавших силу закона после их подписания Главкомом (без участия правительства). Это – приказы «по Вооруженным Силам Юга России» (о должностных назначениях, штатах воинских подразделений, порядке мобилизации и др.) и приказы «по Общему Управлению», касавшиеся регулирования тыла (например, приказом № 167 от 26 сентября 1919 г. вводились предельные цены на аренду земли – не более 200 рублей за десятину) (9).
Примечательно, что единого центра управления на белом Юге в 1919 г. не сложилось (в отличие от Омска). Ставка Главкома ВСЮР в период «похода на Москву» находилась в Таганроге, тогда как многие управленческие структуры, в том числе Особое Совещание, размещалось в Ростове-на-Дону, хотя предполагалось перенести Ставку и Совещание в Харьков или Киев – «мать городов русских». Органы власти Всевеликого Войска Донского располагались преимущественно в Новочеркасске, Кубанского казачества – в Екатеринодаре, Терского – во Владикавказе. Что касается Особого Совещания при Главкоме ВСЮР, то оно строило свою работу на основании Положения, утвержденного Деникиным 2 февраля 1919 г. в Екатеринодаре. Данный документ был разработан на основе переработанного юридической комиссией (Н. И. Астров, К. Н. Соколов, В. А. Степанов) Положения, утвержденного еще генералом Алексеевым. В нем определялся статус Особого Совещания, перечислялись полномочия Начальников Управлений и Управляющих Отделами. По оценке обер-прокурора Правительствующего Сената М. Чубинского, «ни один министр (начальник отдела) не мог делать ни одного личного доклада (Главкому. – В.Ц.), не поставив предварительно в известность Председателя Особого Совещания о содержании доклада, а как бумаги, исходящие от Председателя, так и личная манера обращения к членам Особого Совещания нередко более походили на команду, чем на европейский способ отношений между премьером и членами кабинета» (10).
В Положении специально оговаривалось, что Особое Совещание учреждается лишь для «содействия Главнокомандующему… в делах законодательных и административных». Принцип диктатуры признавался непреложным («воплощенная идея диктатуры в ее чистом виде»). Ни один правовой акт не мог вступить в силу без одобрения Главкома ВСЮР. Однако, в отличие от «Конституции 18 ноября 1918 г.», на белом Юге совещательные функции применялись как в законодательной, так и в исполнительной сфере. «Дела Верховного Управления» не могли разрешаться единоличной, без предварительного обсуждения в Особом Совещании, волей диктатора. Предварительное обсуждение предполагалось и в отношении назначений на «гражданские должности». И только нормативные акты, относящиеся к военной сфере, а также «назначения и увольнения главных начальников ведомств» принимались непосредственно самим Главкомом. По оценке самого Деникина Положение 2 февраля 1919 г. представляло собой «в известной степени совмещение круга деятельности Совета министров и старого Государственного Совета». Таким образом, хотя принципиальных различий в «диктаториальных началах» на юге и в Сибири не было, совещательные функции т. н. деникинского правительства были гораздо шире омского Совета министров. Но! «Право обсуждения, право совета принадлежит многим, право принятия решений – одному» (11).
В общей структуре власти Особое Совещание, как и в 1918 г., сохраняло свой условный «правительственный» статус: «В области управления… Начальники Управлений и Управляющие… пользуются правами министров, применительно к учреждениям министерств (Св. зак. Т. 1, ч. 2, изд. 1892 г.)». Постановление от 6 мая 1919 г. определяло «учреждения, состоящие при Главнокомандующем ВСЮР, учреждениями государственными», а сотрудников данных ведомств – «состоящими на государственной службе». Как и Совет министров начала XX в., Особое Совещание включало в свой состав Отдел законов, Канцелярию, издавало Собрание Узаконений и Распоряжений. Но, несмотря на это внешнее сходство, Особое Совещание не было полноправным органом исполнительной власти. Порядок принятия законов предусматривал, как отмечалось выше, утверждение законопроектов с санкции Главкома. Будучи неподписанными, они могли оставаться без последующего рассмотрения. На рассмотрение Особого Совещания должны были поступать «все законодательные предположения и все правительственные мероприятия общегосударственного значения и все предположения о замещении высших гражданских должностей центрального и местного управления». Утвержденные Главнокомандующим постановления Особого Совещания распубликовывались через Отдел Законов в Собрании Узаконений и Распоряжений Особого Совещания при Главнокомандующем Вооруженными Силами Юга России.
Что касается характеристики личности и деловых качеств самого Деникина, то здесь уместно привести свидетельство из дневника члена Бюро Совета Государственного Объединения России М. С. Маргулиеса. Беседуя в начале декабря 1918 г. в Одессе о командующем Добрармией и фактическом руководителе внутренней и внешней политики белого Юга, Маргулиес замечал, что «Гришин-Алмазов и Шульгин (военный губернатор и член гражданского совета. – В.Ц.) сходились на честности, прямоте, работоспособности, мужестве и простоте Деникина. Гришин замечал: «только очень он копается в мелочах. Делает сам всю ту работу, для которой у нас десятки штабных». И в гражданской работе, добавлял Шульгин, та же у него черта: «добросовестно перечитывает всякую бумажку и кладет резолюции; времени на это уходит масса, так как в гражданском управлении он мало смыслит» (такую же черту подчеркивал в характере покойного генерала Алексеева А. И. Гучков: сидит в Ставке Верховного Главнокомандующего, где решаются важнейшие вопросы, будущее России, и часами высчитывает, делая длинные выкладки, максимальную нагрузку пехотинца, кавалериста)». «В лице генерала Деникина Россия имеет исключительно крупную и ценную фигуру», – отмечал один из руководителей Всероссийского Национального Центра Н. И. Астров. «Его нужно сберечь для России и оградить его от клеветы… Клевета тем яростнее, чем крупнее личность и чем она опаснее для политических фигляров, проделывающих свое кощунственное дело над Россией».
Распоряжения и постановления регионального или отраслевого значения, («вермишель») могли утверждаться в совокупности, общим журналом заседаний, и, скрепленные подписью Главкома, также публиковались в «Собрании Узаконений и Распоряжений». Для их предварительного рассмотрения создавалось специальное «Малое Присутствие», состоявшее из помощников начальников ведомств, помощников управляющих отделами Законов и Пропаганды и представителей начальника Штаба, Главного начальника Снабжений и Главного начальника военных сообщений. Постановления «Малого Присутствия» вносились затем в Особое Совещание. Председателем «Малого присутствия», по назначению Главкома, состоял Н.И. Астров, а при его отсутствии – В.Н. Челищев (приказ Главкома ВСЮР от 5 июня 1919 г.) (12). Свой статус имела Политическая Канцелярия Особого Совещания. Ставшая своеобразным продолжением Политического отдела при генерале Алексееве, утвержденная Приказом Командующего Добрармией от 8 октября 1918 г., она занималась сбором информации из различных регионов Юга России, из Белоруссии, Бессарабии, Закавказья, Закаспийской области, из Сибири (эти регионы считались на белом Юге «составными частями России» и не входили в сферу делопроизводства по Управлению иностранных дел). Ее начальник, полковник Д. Л. Чайковский, имевший большой опыт штабной работы, сделал Канцелярию фактически центром по сбору развединформации, а не техническим аппаратом при правительстве. Ее сводки позволяли координировать работу антисоветского подполья, расширять контакты с различными антибольшевистскими организациями (13).
В конце 1918 г. было принято постановление об образовании «Комиссии для разработки руководящих начал, долженствующих лечь в основу будущего строительства России». При Управлении юстиции в течение весны-осени 1919 г. работали межведомственные комиссии «Об установлении предельных цен на квартиры и другие помещения», «О порядке производства расследования виновности деятельности лиц гражданского ведомства в содействии советской власти», «О последствиях признания ничтожными изданных большевиками декретов о расторжении брака, о гражданском браке и о книгах актов гражданского состояния» и др. При Управлении торговли и промышленности работал «Комитет по восстановлению промышленности в России». Журналом от 26 марта 1919 г. при Особом Совещании создавались две межведомственные комиссии: «аграрная» и «рабочая», начавшие составление законопроектов для будущей «освобожденной от большевиков России». Однако, в отличие от аналогичных комиссий, созданных в 1918–1919 гг. на Востоке России, на белом Юге в них не участвовали на постоянной основе представители земско-городского самоуправления, кооперации, учебных заведений, общественных организаций (за исключением Всероссийского Национального Центра). Исключение составляла Комиссия по рабочему вопросу, образованная под руководством председателя Национального Центра, деятеля кадетской партии М. М. Федорова. Работавшая в августе – ноябре 1919 г. Комиссия включала в свой состав не только предпринимателей (a/о «Донуголь», «Донское торгово-промышленное и угольное товарищество», Таганрогское отделение Русско-Балтийского завода, Правление Южных железных дорог и железоделательных заводов Новороссийского общества и др.), но и представителей крупной профсоюзной организации белого Юга – Профессионального объединения Юга России (Югпрофа), образованного в результате слияния Крымского Совета профессиональных союзов и Северокавказского исполнительного бюро профессиональных союзов (14). Правда, в первый же день работы профсоюзные деятели, огласив заранее подготовленную резолюцию о несогласии с политическим курсом деникинского правительства, покинули заседание.
Комиссии состояли из представителей аппарата Особого Совещания и независимых экспертов по персональному приглашению (например, в аграрно-землеустроительной Комиссии участвовали профессора и приват-доценты Харьковского, Таврического, Киевского университетов – В. Н. Челинцев, Н. М. Соболев, К. О. Зайцев, П. П. Росский, Д. Д. Арцибашев и др.). В «Комиссии по Областному устройству» активно работали чиновники Управления внутренних дел, а в «Подготовительной по национальным делам комиссии» – служащие Управления юстиции, а также представители научной интеллигенции. Активность работы большинства комиссий следует признать достаточно высокой. Несмотря на определенную степень «бюрократизации», ход их работы не тормозили партийные и идеологические разногласия, в результате были разработаны законопроекты по различным областям внутренней политики, в частности, весьма результативно работали комиссии «по национальным делам» и «по аграрному вопросу». Выдаваемые в ходе работы комиссий экспертные заключения по законопроектам принимались к сведению и учитывались при выработке итоговых документов. С другой стороны, работа комиссий почти не обсуждалась в «общественной среде» (за исключением, опять-таки, вездесущего Национального Центра) и подвергалась серьезной критике со стороны тех, кто не «участвовал» в принятии законов и постановлений.
Заслуживают внимания и попытки наладить сотрудничество «фронта и тыла» на уровне создания новых структур, в частности Комиссии по обороне. Во многом аналогично времени Первой мировой войны и сибирскому проекту Тельберга при Особом Совещании 29 сентября 1919 г. создавалась особая Комиссия «для обсуждения и объединения мероприятий по обороне государства и для обеспечения армии и флота предметами боевого и прочего материального снабжения». Комиссия носила паритетный характер между представителями Особого Совещания и общественными структурами. Возглавлял ее начальник военного управления. В ее состав входили начальники управлений (морского, финансов, продовольствия, путей сообщения, торговли и промышленности и Государственного контроля), главы ведомств снабжений, военных сообщений и санитарной части, а также интендант, начальник артиллерийских снабжений ВСЮР и председатель Технического Совета при военном управлении. «Общественность» была представлена делегатами (избранные по одному от каждого) Главного комитета содействия ВСЮР, Всероссийского Земского союза, Всероссийского союза городов и Центрального военно-промышленного комитета. От Всероссийского Союза торговли и промышленности делегировалось два представителя. Предполагалось также создание местных комиссий по обороне, также на принципах представительства чиновничества и «общественности». Полномочия Комиссии не ограничивались совещательными функциями, а охватывали весь спектр необходимых, в условиях военного времени, решений. Данная структура могла «требовать» незамедлительного выполнения военных заказов любыми предприятиями, налагать секвестр на имущество частных владельцев, проводить «общие и частные реквизиции», устанавливать тарифы и условия перевозок, регулировать цены, оклады рабочих военных заводов. Чрезвычайные полномочия давали возможность широкого толкования своих полномочий военными. Отчет же Комиссии перед Главкомом ВСЮР предполагался только «после окончания войны». Еще ранее, 8 мая 1919 г., Особое Совещание создало Комитет по согласованию деятельности военно-общественных организаций. За основу здесь была взята практика работы Земско-Городского Союза в годы Первой мировой войны. Его цель определялась как «объединение и согласование работ общественных организаций, содействующих Главному Командованию ВСЮР как в деле снабжения армии, флота и населения предметами довольствия, снаряжения и другими необходимыми предметами, так и в деле врачебно-санитарном». Председателем Комитета становился Главный начальник снабжений, а в его состав входили по два представители от Российского Общества Красного Креста, Всероссийского Земского Союза, Всероссийского Союза городов, Центрального военно-промышленного комитета, Главного комитета содействия ВСЮР, а также два представителя от военного ведомства и один – от морского. Полномочия Комитета, в отличие от Комиссии по обороне, были сугубо совещательные, с правом представления запросов различным ведомствам в области организации снабжения фронта и законодательной инициативы в сфере создания «новых учреждений». Впрочем, после создания Комиссии с обширными полномочиями, работа Комитета сводилась к вспомогательным, по отношению к Комиссии, функциям (15).
Персональный состав Особого Совещания в течение большей части лета – осени 1919 г. практически не менялся. Немногочисленные отставки затронули Управление земледелия и землеустройства (вместо земского деятеля В. Г. Колокольцова в июле 1919 г. управляющим стал известный экономист-аграрник, профессор А.Д. Билимович), Управление внутренних дел (вместо ушедшего в июне 1919 г. в отставку Н.Н. Чебышева был назначен сенатор В.П. Носович) (16). Неизменность состава, равно как и стабильность политического курса была характерна, что вполне естественно, для победного этапа «похода на Москву» (июнь – октябрь 1919 г.). Участие военных высокого ранга в составе Особого Совещания – генерала Драгомирова, генерала Лукомского, начальника штаба Ставки генерал-лейтенанта И. П. Романовского, начальника морского управления вице-адмирала А. М. Герасимова, главного начальника снабжений генерал-лейтенанта А. С. Санникова, главного начальника военных сообщений – генерал-майора
Н. М. Тихменева – ослабляло степень оппозиционности военной и гражданской властей, характерной в целом для политико-правовой системы российского Белого движения (17). 10 апреля 1919 г. была издана программная «Декларация Особого Совещания», обобщенно обозначившая целевые направления политического курса южнорусского Белого движения: «Уничтожение большевистской тирании и восстановление порядка», «созыв Национального Собрания на основах всеобщего и тайного голосования», «восстановление могущественной единой и неделимой России», «установление широкого местного самоуправления», а также «разработка аграрного и рабочего законодательства» (18).
Тогда как принцип единоличной власти на белом Юге был принят как неизбежный на этапе военного противоборства, то основы будущего государственного устройства могли только проектироваться. Летом – осенью 1919 г. подобные проекты разрабатывались весьма активно, что противоречит распространенной точке зрения, согласно которой деникинское правительство оставалось исключительно на позициях «непредрешения» основных вопросов государственной жизни и политического устройства до «окончательной победы над большевизмом» и «установления гражданского мира», а в случае взятия Москвы лидеры Белого движения оказались бы совершенно неподготовленными к построению государственного аппарата. Напротив, анализ источников показывает, что в период «похода на Москву» военное и гражданское руководство белого Юга имело разработанную в общих чертах принципиальную схему будущего политического устройства Российского государства. После «освобождения Первопрестольной» созванное «Народное Собрание» должно было окончательно установить форму государственной власти. Модель управления, разрабатываемая для южнорусского Белого движения, не противоречила принципам, провозглашаемым Российским правительством в Омске. Она, в общих чертах, была разработана осенью 1919 г. в ходе заседаний «Южно-русской конференции по созданию союза государственных образований на Юге России».
1. Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Т. V, с. 108–109.
2. Там же., т. IV, Берлин, 1925, с. 201; Необходимо отметить, что понятие «национальная» в определении диктатуры белого Юга не должно истолковываться как националистическая.
3. Киевлянин, Киев, № 18, 11 сентября 1919 г.
4. ГА РФ. Ф. 446. Он. 2. Д. 2. Лл. 29 об. – 30.
5. Там же. Л. 10 об.
6. Родина, Харьков, № 80, 1 октября 1919 г.; Бортневский В. Г. К истории осведомительной организации «Азбука» // Русское прошлое, № 4, 1993, с. 168; Красная книга ВЧК. М., 1989, т. 2, с. 274.
7. Парус, Ростов-на-Дону, № 28, 28 ноября 1919 г.
8. ГА РФ. Ф. 439. Он. 1. Д. 110. Лл. 230–235.
9. В Москву, Ростов-на-Дону, № 5, 21 октября 1919 г.
10. Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемое Особым Совещанием при Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России. Особый выпуск, отдел первый, 26 августа 1919 г., ст. 2–3, 4; Чубинский М.П. На Дону (Из воспоминаний обер-прокурора) // Донская летопись, № 3, 1924, с. 270.
11. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 2. Лл. 26 об. – 27; Организация власти на Юге России в период гражданской войны. // Архив русской революции, т. IV, Берлин, 1922, с. 244–246; Деникин А. И. Очерки русской смуты, т. IV, Берлин, 1925, с. 203; Русское дело, Омск, № 21, 30 октября 1919 г.
12. ГА РФ. Ф. 6532. Оп. 1. Д. 1. Л. 27; Ф. 5913. Оп. 1. Д. 214. Лл. 3–4; Д. 584. Л. 4; Маргулиес М. С. Год интервенции, Кн. 1. (сентябрь 1918 – апрель 1919 г.), Берлин, 1923, с. 70–71.
13. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 1. Д. 1, 15, 22, 25; Оп. 2. Д. 56, 123.
14. ГА РФ. Ф. 440. Оп. 1. Д. 34а. Лл. 2–3; Бюллетень Югпрофа, Ростов-на-Дону, 1 октября 1919 г., № 2; Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемое Особым Совещанием при Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России. № 29, 7 октября 1919 г., ст. 200–203.
15. Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемое Особым Совещанием при Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России. № 39, 18 ноября 1919 г., ст. 343–344.
16. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 59. Лл. 5–7.
17. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 214. Лл. 1–3.
18. ГА РФ. Ф. 439. Оп. 1. Д. 110.
Глава 2
Организация власти в Таврии в 1918–1919 гг.
Роль земско-городского самоуправления, взаимодействие с командованием Добровольческой армии
История Крымского Краевого правительства в конце 1918 – начале 1919 г. – показательный пример организации модели управления, построенной на сочетании военных, административных и представительных начал. Во время немецкой оккупации на территории Крыма действовало правительство, возглавляемое генерал-лейтенантом С. Сулькевичем (он же занимал должность министра внутренних дел). В Правительственном сообщении от 12 (25) июня 1918 г. «К населению Крыма» Сулькевич заявлял, что «с согласия Германского военного командования, оккупирующего Крым для восстановления спокойствия и порядка» он передает «всю полноту власти составленному им Крымскому Краевому Правительству». В сообщении отмечалось, что «Правительство ставит своей задачей сохранение самостоятельности полуострова до выяснения международного положения его и восстановления законности и порядка». Впоследствии, опять-таки «по соглашении с Германским командованием» предполагалось создание «ответственного выборного органа». Правопреемственность декларировалась по принципу «сохранения в силе всех законоположений Государства Российского, правомерно изданных до 25 октября 1917 г.», но при этом говорилось о возможности «незамедлительного пересмотра и упорядочения законодательства бывшего Временного правительства и права издания новых законоположений». На службу могли быть приняты все «должностные лица, служившие в Крыму, неправомерно уволенные после 2 марта 1917 г.».
Отличительной чертой его политического курса, заявленного в сообщении, было, в частности, стремление наладить контакты с Османской Империей, поддержка крымских татар, наконец – достижение признания Крыма как суверенного государственного образования. Большую активность в этом развил министр иностранных дел в администрации Сулькевича – Д. Сейдаметов. Крымским татарам гарантировалось национальное самоуправление (действовали созданные еще в декабре 1917 г. курултай и директория), при этом считалось недопустимым сохранение структур советской власти. Был введен ряд ограничений гражданских свобод: цензура в печати, обязательная перерегистрация всех партийных и общественных объединений, административный контроль за проведением публичных политических собраний, роспуск существовавших губернских и уездных земских собраний с последующим утверждением новой системы выборов в органы местного самоуправления («действующие земские собрания (волостные, уездные, губернские) и городские думы объявляются распущенными… земские и городские управы сохраняют свои полномочия впредь до производства новых выборов гласных»). Упразднялись земельные комитеты, и восстанавливалось право собственности. «Гражданами Крыма» считались «приписанные к сословиям и обществам пяти уездов и городов Крыма», служащие в административных учреждениях и владельцы недвижимости в Крыму. Сотрудничества с Добровольческой армией, как выразительницы идеи продолжения войны с Германией, неприятия «германотурецкой ориентации», у правительства Сулькевича быть не могло. В то же время крымское правительство отстаивало принцип государственной самостоятельности, отказываясь признать возможность включения полуострова в состав Украинской Державы, допуская лишь возможность федеративного статуса. Столицей крымской государственности стал Симферополь.
Формировались правоохранительные структуры в виде окружной, уездной и городской полиции, подчиненной МВД, а не структурам самоуправления. Упразднялись губернские и уездные комиссары. Учреждались подразделения Крымского Пограничного дивизиона, Крымской корчемной стражи, подчиненные министру финансов, и Крымская краевая внутренняя стража, подведомственная МВД. Закон «Об избрании уездных земских гласных» предполагал избрание новых земских гласных на три года (до 1 июля 1921 г.). Избирательное право предусматривало участие в выборах всех дееспособных «крымских граждан», по достижении 25 лет и обладавших годичным «цензом оседлости». В уездном избирательном собрании могли участвовать только «избиратели, уплачивающие 100 и более рублей уездного земского сбора», тогда как для участия в волостном избирательном собрании подобного «ценза» не требовалось. Гласные уездных земских собраний и городских дум избирали Краевое земское собрание, также на трехлетний срок. Первоначально распущенное волостное земство было «восстановлено в полном объеме согласно постановлений Временного правительства от 21 мая 1917 г.» на заседании Совета министров Крымского Краевого Правительства от 7/20 октября 1918 г. (1).
Завершение Первой мировой войны, вывод немецких войск с территории полуострова и ожидавшееся прибытие союзных десантов на Юг России сделало необходимым создание новых властных структур. Как и в большинстве случаев, возможный «вакуум власти» заполняли или органы советской власти, местные революционные комитеты, или структуры земско-городского самоуправления. В Таврии, как и в большинстве российских регионов, местное самоуправление после 1917 г. было очень политизировано. Политическое значение Крыма в 1918 г. обуславливалось еще и тем, что здесь находились многие известные деятели кадетской партии, члены ее Центрального Комитета, председатели региональных структур (В.Д. Набоков, М.М. Винавер, Н.В. Тесленко, И. И. Петрункевич, председатель губернской земской управы князь В. А. Оболенский, Таврический губернский комиссар, участник «Ледяного похода» Н. Н. Богданов). В Ялте, Алуште,
Гаспре располагались имения членов Императорской Фамилии, представителей российской аристократии, многие из которых жили здесь с 1917 г. В Крыму же проживали Вдовствующая Императрица Мария Федоровна и Великий Князь Николай Николаевич. Близость Кубанского Края и Черноморского генерал-губернаторства делали неизбежным взаимодействие Таврии с военно-политическим руководством Добровольческой армии. Таким образом, в конце 1918 – начале 1919 г. Крым становился своеобразным центром «большой политики» на Юге России.
Началом формирования «крымской государственности» как части политических структур Белого движения можно считать действия губернского земского собрания, на сессии которого в сентябре 1918 г. было вынесено постановление о недоверии администрации Сулькевича и о создании «власти общественного доверия». 18 октября 1918 г. на собрании губернских гласных крымских уездов Таврической губернии в Симферополе высказывались предложения о создании новой власти не «силою штыков», как это было на Украине, на Дону и Кубани, а в «результате общественной самодеятельности на основе партийного соглашения». Декларация «К населению Крыма» объявила об окончательном отказе от краевого «сепаратизма» и возвращении к принципам восстановления единого государства. «Россия распалась на части… в таких условиях первым патриотическим долгом каждого гражданина и национальной задачей, выше всех стоящей, Правительство признает стремление к возрождению Единой России» (2).
В начале ноября 1918 г. крымское земство и гласные городских дум решились на «создание новой власти». Позиции земско-городского самоуправления в целом совпадали с тезисами, принятыми на состоявшемся в г. Гаспре совещании членов руководящих структур кадетской партии (в нем участвовали Петрункевич, Набоков, Крым, Винавер, Богданов, прибывший из Екатеринодара князь Г. Н. Трубецкой). По воспоминаниям Винавера, главной темой «гаспринского совещания» стал способ формирования власти: «Следует ли отдельные, освобождающиеся от немцев или от большевиков части России сразу и непосредственно связывать узами подчинения какому-нибудь отдаленному центру – будь то Добровольческая армия или чья-нибудь личная диктатура, – или, наоборот, следует воссоздавать единую и нераздельную Россию снизу, организуя местную жизнь на правильных государственных и хозяйственных началах, но не предрешая пока, когда и в каких формах оно (формирование власти. – В.Ц.) произойдет».
Как свидетельствовала история Белого движения, «путь снизу» становился единственно возможным способом создания власти в условиях отсутствия объединяющего центра антибольшевистского сопротивления, или в условиях, когда между несколькими подобными центрами не существовало должной координации действий и следовало объединить их на некоей общей основе. Второй вариант считался более предпочтительным для белого Юга, и крымские политики предлагали его осуществление путем соглашения «краевых образований». Суть подобного соглашения хорошо выразили бывший московский городской голова В. В. Руднев и «Всероссийское Земско-Городское Объединение» в своих проектах создания новой власти на основе структур местного самоуправления. Создание новых структур законодательной, исполнительной и судебной властей предполагалось проводить на основе коалиции представителей отдельных территориальных образований. Это обеспечивало бы интеграцию различных местных интересов во имя общей «борьбы с большевизмом». Не менее важной становилась своеобразная «интеграция легитимностей», при которой не только решались бы «национально-территориальные проблемы», но и осуществлялась бы поддержка со стороны населения тех регионов, интересы которых выражали представители объединявшихся местных административных органов и самоуправления. Винавер вспоминал, что «против пробуждавшихся то тут, то там сепаратистских стремлений единственным средством являлось расширение местной самодеятельности в таких формах и границах, чтобы восстановление затем связи между частями не вызывало опасений за крепость добытой уже и закрепленной опытом автономии частей. Словом, строительство снизу и только оно – таков был лозунг, единодушно принятый Гаспринским совещанием» (3).
Итогом предварительных договоренностей о принципах создания власти стало совместное решение наличных членов ЦК кадетской партии и совещания земских и городских гласных в Симферополе, отразившееся в принятом 7 октября 1918 г. постановлении. Первым же пунктом в нем указывалось на строгое следование принципу «возрождения Единой России», недопустимость сепаратизма, а также на принцип «непредрешения». Тем самым Крымское правительство, в отличие от аналогичных краевых образований на Украине, в Прибалтике и на Кавказе, полностью интегрировалось в политико-правовую систему российского антибольшевистского сопротивления. «Правительство должно всеми мерами содействовать объединению распавшейся России и с этой целью искать сближения со всеми возникшими на русской земле государственными организациями, поставившими себе основной задачей воссоздание единой России с тем, чтобы вопрос об устройстве и о форме правления объединенной России был окончательно решен имеющим быть избранным Всероссийским Учредительным Собранием». Провозглашалось «восстановление гражданских свобод» и, прежде всего, восстановление городского и земского самоуправлений. После этого предполагалось проведение перевыборов. Новое избирательное законодательство, на основании которого должны были состояться выборы городских дум и земских собраний в Крыму, уже не отличалось от законодательства Временного правительства (всеобщие, равные, прямые, тайные выборы на пропорциональной основе по спискам партий и общественных организаций) за исключением двух ограничений: возрастного ценза – от 25 лет и ценза оседлости – 1 год проживания в данном городе или волости. Принятые по настоянию представителей кадетской партии во главе с В. Д. Набоковым, эти ограничения стали затем общепринятыми в законах других белых правительств. Симферопольское собрание утвердило главу правительства, которым стал авторитетный в Крыму бывший председатель Таврического губернского земского собрания, член Государственной Думы и Государственного Совета, член кадетской партии С. С. Крым. Во Временном правительстве он занимал должность управляющего имениями удельного ведомства в Крыму на правах товарища министра земледелия. Согласно предоставленным ему полномочиям, он должен был «формировать кабинет по соглашению с политическими партиями (принимая при этом во внимание национальные особенности Края)».
Созданное правительство получало «всю полноту законодательной и исполнительной власти», но должно было взаимодействовать с созываемым «не реже раза в месяц» Собранием губернских земских гласных уездов Крыма, пополненным городскими головами и председателями уездных управ». Правительство, хотя и отчитывалось перед этим Собранием, но «не являлось политически перед ним ответственным». Земско-городская общественность стремилась к признанию парламентской модели управления. Для ее осуществления предполагался созыв «Крымского представительного собрания» (Крымского Краевого Сейма) на основе принципов избирательного законодательства 1917 г.
Начались работы по подготовке выборов краевого «народного представительства». Согласно Инструкции Краевому Контролеру М.М. Кипчакскому (постановление Совета министров от 6/19 октября 1918 г. был определен порядок избрания Краевой Комиссии для выборов в Крымский Краевой Парламент (Сейм). Половина состава Комиссии (всего в нее входило 84 человека) включала делегатов, избранных «от земских и городских самоуправлений и общественных и политических организаций» (по одному от каждого собрания и управы и по одному от тех «организаций», которые «имеют не местный, а краевой характер и обладают соответствующими центральными органами»). Подобными структурами признавались Союз Крымских Кооперативов, Центральное Бюро Профсоюзов, Торгово-Промышленный Союз, Таврический Университет, Консультация присяжных поверенных, а также партии эсеров, энесов, кадетов, социал-демократов, группы «Единство» и др. Вторая половина Комиссии должна была избираться от «организованных национальных групп» по решению их «центральных организаций», «в количестве соответствующем численности каждой группы в составе населения Крыма». Открытие работ Комиссии считалось действительным «при всяком числе собравшихся». Правда, выборы Сейма планировалось провести лишь в случае, если «в течение ближайшего времени и не далее двух месяцев» не будет создана «всероссийская власть, распространяющаяся и на Крым». И хотя всероссийская власть была создана во время Уфимского Государственного Совещания, ее отношения с белым Югом и Крымом не были четко определены, поэтому подготовка к выборам в Крымский Сейм началась. Предполагалось, что «с момента избрания Крымского Представительного Собрания» характер взаимоотношений исполнительной и законодательной властей изменится и правительство будет «нести перед ним политическую ответственность как за истекшее время, так и впредь».
Постановление – «наказ» земско-городских гласных стало своего рода «Конституцией Крыма». После ее утверждения и вывода немецких войск правительство Сулькевича фактически утрачивало свой властный статус. 15 ноября 1918 г. Сулькевич восстановил полномочия городской думы и губернского земского собрания, а на следующий день передал власть С. С. Крыму (4). Следующей задачей становилось согласование полномочий краевой власти с другими государственными образованиями. Еще накануне «принятия власти» от Сулькевича Крым обратился к Деникину с просьбой о присылке подразделений Добровольческой армии для смены отходящих немецких отрядов. Важность военной поддержки была очевидна, поскольку у правительства отсутствовали собственные вооруженные силы (позднее все воинские подразделения вошли в состав Крымско-Азовской армии под командованием генерал-лейтенанта А. А. Боровского). В ответе Деникина от 7 ноября 1918 г., переданном Крыму через Богданова, кратко и четко были сформулированы основные положения, касающиеся взаимоотношений с добровольческим командованием: «Русская государственность. Русская армия. Подчинение мне. Всемерное содействие Крымскому Правительству в борьбе с большевиками. Полное невмешательство во внутренние дела Крыма и в борьбу вокруг власти». Ответ генерала декларировал, с одной стороны, верховенство собственной власти («подчинение мне»), с другой – независимость внутриполитического курса Крыма (до определенных пределов). В тот же день Деникин отправил в Симферополь краткую телеграмму, тезисно отражавшую основные цели прибывающих в Крым частей Добрармии. В данном документе декларировались программные установки, характерные для южнорусского Белого движения осенью 1918 г.: «Добрармия не преследует реакционных целей, имея задачей воссоединение единой неделимой России, признавая необходимость теперь же и в будущем самой широкой автономии составных частей Русского Государства, не предрешая будущей формы правления России, ни даже путей, какими русский народ объявит свою волю… относится с величайшим негодованием к попыткам восстанавливать одну национальность, один класс против другого. Призываю всех, горячо любящих Россию без различия партий к полному единению на благо Родины» (5).
Получив гарантии военной защиты и «полного невмешательства во внутренние дела», С. С. Крым приступил к формированию правительства и выработке общего направления политического курса. В соответствии с постановлением земско-городского собрания кабинет следовало создавать на коалиционной основе. По воспоминаниям Винавера «правительство наше было составлено по т. н. коалиционному принципу: четыре кадета, один социал-демократ, один эсер, два беспартийных из местных общественных деятелей, наконец, один генерал, татарин – тоже беспартийный. Эта коалиционность, поначалу отмеренная и взвешенная с большой точностью, исчезла бесследно во время работы… Работали мы дружно. Никто из нас не был зависим от своей партийной организации (актуальное признание в условиях столь часто критикуемого в 1918 г. принципа «партийности власти». – В.Ц.)». Крым ввел в состав правительства многих достаточно известных политиков. Главой МИДа Крымского краевого правительства стал член ЦК кадетской партии, сенатор М. М. Винавер. Крым, Винавер и редактор крымского официоза «Таврический голос» Д. С. Пасманик были тесно связаны с влиятельными еврейскими (сионистскими) кругами. В. Д. Набоков принял портфель министра юстиции. «Левое крыло» было представлено социал-демократом, членом группы «Единство», бывшим присяжным поверенным, гласным губернской земской управы П.С. Бобровским (краевой секретарь) и эсером С. А. Никоновым (министр народного просвещения). Главой ведомства внутренних дел стал Н. Н. Богданов, после падения Крымского правительства выехавший через Туркестан в белую Сибирь и на Дальний Восток. Интересы крымских татар должен был представлять военный министр – генерал-майор А. Милковский, служивший еще в аппарате правительства Сулькевича (6).
Полностью восстанавливалась вертикаль самоуправления, в Севастополе и Симферополе формировались структуры городской милиции, подчиненной городской управе. Краевым гербом стал герб Таврии – коронованный двуглавый орел с крестом на груди. В Крыму была восстановлена и судебная вертикаль. Работали Окружной Суд, Судебная палата, мировая юстиция, следственные органы, прокуратура. Еще в октябре 1918 г. в Крыму был создан Крымский Правительствующий Сенат, с компетенцией Сената, определенной законодательством 1917 г. и учреждением Судебных установлений Российской Империи. Учреждалось четыре Департамента, действия предполагались или в Общем Собрании, или в составе Присутствия (Административного, Гражданского, Кассационного и Уголовного Кассационного). Восстанавливалась должность обер-прокурора. Преемственность сохранялась и после октября 1918 г. Верховной кассационной инстанцией для всех судебных инстанций стал Высший Краевой Суд («Высший Крымский Суд»), повторявший принципы Крымского Правительствующего Сената. Его административное отделение (аналог 1-го департамента) возглавлял профессор административного права Петербургского университета, многолетний редактор журнала министерства юстиции, сенатор В. Ф. Дерюжинский. В состав крымского «Сената» вошли известные сенаторы-криминалисты – Н. Н. Таганцев и А. Ф. Юршевский. Военная юстиция была представлена генерал-майором Погодиным, а должности «цивилистов», сенаторов по гражданско-правовым вопросам оставались вакантными. Примечательно, что в Крыму проводилась идея «подчинения единой государственной кассационной инстанции всех судов без изъятия, т. е. не только гражданских, но и военных». С точки зрения соотношения военной и гражданской властей, надзора за законностью, это положение имело принципиальное значение. Для контроля за точностью издания актов создавалась специальная Редакционная Комиссия под председательством самого Набокова. Правительство придерживалось четкой процедуры принятия и утверждения законодательных актов. После одобрения их кабинетом, они получали санкцию Высшего Краевого Суда и публиковались в «Собрании узаконений и распоряжений Крымского Краевого правительства, издаваемом при Высшем Краевом Суде» (7).
Политическая декларация, составленная 28 октября и опубликованная 18 ноября 1918 г. в форме Обращения к населению, подтверждала ранее намеченные Симферопольским съездом программные положения: «Крымское правительство, по призыву представителей земств и городов, приняло власть в тяжелый момент нашей истории… правительство признает, что патриотический долг каждого гражданина и общенациональная задача состоит в стремлении к возрождению Единой России». Основой для объединения признавался «путь снизу» на основе «объединения всех вновь возникших, пока еще разобщенных и дезорганизованных государственных образований». Преодоление «расщепления и разрухи России» мыслилось как преодоление «анархии и диких страстей» посредством «установления во всех отдельных частях ее порядка и законности и основанной на них свободы». В Декларации приводилась показательная, в плане характеристики определения «старый режим», сравнительная характеристика «прежней» и «будущей» России. «Единая Россия мыслится правительством не в виде прежней России, бюрократической и централизованной, основанной на угнетении отдельных народностей, но в виде свободного демократического государства, в котором всем народностям будет предоставлено право культурного самоопределения (вариант «федеративного устройства» не упоминался. – В.Ц.)…Правительство, состоящее из общественных деятелей, известных стране, должно находиться в постоянном общении с населением».
Во исполнение широковещательного плана Крымское правительство предполагало создать систему представительных структур, которые могли бы обеспечить власти «постоянное общение с населением»: «Правительство впредь до созыва Сейма будет созывать Съезды земских и городских гласных и будет осведомлять их о положении края». Следовало «обеспечить население продовольствием и содействовать экономическому подъему страны», «обеспечить законные интересы всех национальностей Крыма» и, «в особенности… – удовлетворением справедливых стремлений и законных интересов многочисленного татарского населения». Далеко идущие планы крымских политиков хорошо выразил Д.С. Пасманик: «Крым должен показать всей России пример культурной и демократической власти, удовлетворяющей все справедливые требования населения, избегая всех ошибок социалистических увлечений и борясь с большевистской демагогией. Одним словом, политика лабораторного образцового опыта» (8). Правительство получило признание и со стороны представителей союзников. С конца ноября 1918 г. на Юг России начали прибывать воинские контингенты стран Антанты, а в черноморские порты вошли корабли англо-французской эскадры во главе с адмиралом Кольтропом. В беседе с представителями краевого правительства «командующий эскадрой признал необходимым сильную военную интервенцию».
Но направленность «крымской политики» сводилась, главным образом, к разрешению текущих экономических и социальных проблем, имеющих сугубо региональное значение. Перечень утвержденных правительством и опубликованных в Собрании узаконений законодательных актов включал в себя Положение о Комитете труда, постановления «об организации общественных работ в г. Севастополе», «об объявлении продажи некоторых видов хлебов свободною», важный для Крыма закон «об арендных договорах на полевые угодья», вводивший государственную фиксацию арендных ставок. В Кратком отчете деятельности Крымского правительства с 15 ноября 1918 г. по 15 апреля 1919 г. отмечалось, что целью правительства также было «упрочить связь оторванной немцами и сепаратистическим правительством генерала Сулькевича части территории России со всей остальной Россией и содействовать воссоединению этой части со всей Россией, основываясь на началах русской государственности во внутренней политике и верности союзникам во внешней политике». Поэтому, как вспоминал Винавер, «призванное лишь на время, до образования единой русской государственной власти, Крымское правительство исключило из своей программы всякие крупные социальные реформы, могущие быть предпринятыми лишь во всероссийском масштабе; оно произвело некоторые частные социальные реформы» (9).
Из законодательных актов, имевших общероссийское значение, можно выделить внесенные Набоковым поправки в Уголовное Уложение, касавшиеся государственных преступлений, а также разработанный им Закон о борьбе с большевизмом. В соответствии с данным законом на совещании Совета министров 7 февраля 1919 г. образовано «Особое Совещание» (в составе министров юстиции и внутренних дел, а также начальника штаба Крымско-Азовской армии генерал-лейтенанта Д. Н. Пархомова) «для рассмотрения действий лиц, изобличаемых в содействии большевикам с целью захвата последними власти или принимавших непосредственное участие в захвате и осуществлении власти большевиками». Санкция для виновных в этих преступлениях (членство в большевистской партии и работа в органах советской власти) предусматривалась в форме высылки за пределы Крыма. 10 апреля 1919 г. на рассмотрение «совещания» было решено передавать также «рассмотрение дел о лицах, изобличенных в агитации против Добровольческой армии и против призыва в войска». Показательно, что органы контрразведки, подчиненные генерал-квартирмейстеру штаба Крымско-Азовской армии, обязывались согласовывать свои действия с данным Особым Совещанием, получать ордера на обыски и предварительные аресты от министра внутренних дел и – в обязательном порядке – извещать министра или товарища министра внутренних дел о своих действиях. После проведения контрразведкой и Особым Совещанием необходимых процессуальных действий дела передавались в окружную прокуратуру. Окончательное решение по возбужденным делам принимал окружной суд. Тем самым военная юстиция как бы утрачивала свои исключительные права. Для условий гражданской войны, времени повсеместного падения «законности и правопорядка» и «произвола силовых структур», подобные законопроекты выглядели достаточно необычно и вызывали упреки со стороны военных в непозволительно долгом расследовании преступлений. В то же время Особым Совещанием было отклонено несколько дел, возбужденных контрразведкой, «за отсутствием оснований» (10). Корректировалась и ответственность за «посягательства и призывы к ниспровержению государственного строя» (статьи 100, 101, 102 Уголовного Уложения Российской Империи). Смертная казнь исключалась, и максимально возможным наказанием по данным преступлениям становилась бессрочная каторга. Другим новационным актом стал законопроект «О мерах борьбы с дороговизной и спекуляцией», разработанный юрисконсультом МВД В. Ф. Кокошкиным (брат убитого в январе 1918 г. Ф. Ф. Кокошкина, позднее стал дипломатическим представителем Крыма при правительстве Кубани). Как и в случае с политическими преступлениями, борьбу с «неправомерным завышением цен и сокрытием товаров» должны были вести совещательные коалиционные структуры (краевое и местные «совещания по дороговизне» из представителей администрации, земско-городского самоуправления и общественных объединений). В качестве санкций они могли применять устанавливаемую шкалу штрафов и разные сроки тюремного заключения (11).
В начале февраля 1919 г. в крымских городах прошли выборы в городские думы по скорректированному избирательному законодательству 1917 г. Во всех крымских городах ведущее место заняли социал-демократические союзы и группы. Имеющиеся избирательные участки и округа должны были стать основой для проведения выборов в Крымский Сейм. Были составлены и опубликованы списки партий и союзов. Выборы в Сейм планировались на 6 апреля 1919 г., но положение на фронте резко ухудшилось. Красная армия, занимавшая украинские губернии, вошла в Крым, и выборы не состоялись. Короткой оказалась и деятельность избранных городских дум. Эти структуры были ликвидированы установившейся в Крыму в апреле 1919 г. советской властью, а после ее свержения летом 1919 г. структуры городского самоуправления вводились уже по законодательству деникинского правительства (подробнее об этом в разделе о земско-городском самоуправлении) (12). В отсутствие Сейма регулярно созывались собрания земских и городских гласных. Собрания проходили в Симферополе в декабре 1918 и в феврале 1919 г. Несмотря на критику некоторых решений Совета министров, опасаться каких-либо серьезных оппозиционных настроений со стороны земско-городского самоуправления не приходилось уже потому, что согласно «наказа» от 7 ноября подотчетность Совета министров перед «общественностью» отсутствовала. Активность, проявленная на симферопольских съездах, привела к созданию межпартийного объединения – Совета земств и городов России (в составе 9 социал-демократов, 9 эсеров, 4 энеса и 9 конституционалистов-демократов). Местопребыванием Центрального бюро Совета была избрана Одесса.
Роковой для политической системы Крыма стала нерешенность вопроса о соотношении военных и гражданских властей, взаимодействии между командованием Добровольческой армии и правительственными структурами. Представители Всероссийского Национального Центра, члены Особого Совещания при Главкоме ВСЮР (С.Д. Сазонов, Н.И. Астров, М.М. Федоров) выступали за приоритет военных интересов перед нормами гражданской жизни, подчинение Крымского правительства общему политическому курсу белого Юга России. Если еще осенью 1918 г. вариант создания коалиционных структур власти, перспективы федерации не считались «крамольными», то уже в начале 1919 г. усилились позиции сторонников сосредоточения не только военной, но и гражданской власти у Главкома ВСЮР. Сам Деникин не стремился к незамедлительному «подчинению Крыма», продолжая отстаивать принцип «полного невмешательства во внутренние дела» Крыма, провозглашенный еще 7 ноября 1918 г. Указания о разделении полномочий военных и гражданских властей получал от Деникина генерал-майор А. А. Корвин-Круковский, начальник отправлявшихся в Крым подразделений Добрармии: «Части прибывают исключительно с целью охраны, поддержания порядка, не вмешиваясь во внутренние дела». Представители ВСЮР официально подтвердили эту позицию 28 января 1919 г. при обсуждении вопроса о возможном переезде Штаба Главкома в Крым (расположением Ставки Главкома ВСЮР и Особого Совещания стал бы удаленный от кубанских «самостийников» Севастополь): «Намеченный переход штаба командующего вооруженными силами Юга России в Крым породил в населении слухи о предстоящем якобы уходе Крымского краевого правительства. Ввиду этого штаб… считает необходимым объявить, что отношения командования к крымскому правительству остаются на прежних основаниях. При переходе штаба Главнокомандующего в Крым отношения эти определятся взаимными соглашениями и условиями, которые будут созданы фактом перехода штаба». При непосредственных контактах (поездка П.С. Бобровского в феврале 1919 г. в Екатеринодар и его встреча с Деникиным) неизменно подтверждалось, что командование армии не вмешивается и не ограничивает полномочия краевого правительства, за исключением северных уездов Таврической губернии (Северной Таврии), где идут военные действия и, поэтому, военное положение здесь вполне оправданно.
Аналогичную точку зрения отстаивал Винавер в интервью крымской прессе. Даже накануне наступления Красной армии в Крым на вопрос о взаимоотношениях с Добровольческой армией и о возможной «оккупации Крыма французскими войсками» глава крымского МИДа заявлял: «Я знаю, что и сейчас обвиняют правительство в том, что оно подчиняется чужой воле, а именно воле Добровольческой армии, что оно безвластно. Это глубокое заблуждение. Между правительством и командованием Добровольческой армии могут иногда возникать, как во всякой живой деятельности, недоразумения относительно пределов компетенции, иногда могут быть случаи нарушения этих пределов, но в основе своей первоначальные взаимоотношения сохраняются, и принцип невмешательства во внутренние дела обеими сторонами признается непоколебимым. В полном объеме принцип невмешательства соблюдается и французским командованием, и правительство уверено, судя по заявлениям как главнокомандующего генерала Франшэ д’ Эсперэ, так и местного командования, что он будет соблюдаться все время, пока союзным войскам придется оставаться на территории Крыма». Ссылки на «пример Одессы» Винавер считал неуместными, поскольку крымское правительство, в отличие от Одесского городского самоуправления, смогло отстоять свой суверенитет (13).
Но на деле не все оказалось так стабильно. Трения между крымским правительством и военным командованием начались по вопросу, в котором отношения между военными и гражданскими властями переплелись в наибольшей степени – об осуществлении мобилизации и связанных с ней тыловых мероприятий. В Крыму, еще с лета 1918 г., нелегально работал центр Добровольческой армии во главе с бароном де Боде, осуществлявший отправку офицеров на Кубань. После оставления Крыма немецкими войсками Деникин согласился на отправку войск на полуостров, указав, что «посланные части являются лишь кадрами, которые будут пополняться мобилизацией офицеров и солдат на территории Крыма» (предполагалось, используя людские и материальные ресурсы полуострова и приморских городов, сформировать здесь до двух дивизий). Однако, после переброски подразделений Добровольческой армии в Крым, на Симферопольском земско-городском съезде 10 декабря 1918 г. социал-демократические фракции выступили с инициативой придать «организуемой армии характер территориальной» и оставить ее «лишь для охраны спокойствия в Крыму». В свою очередь, Крымское правительство выступило с разъяснением, что «до созыва Крымского (краевого) сейма абсолютно не предвидится мобилизаций» (14).
По оценке Винавера «конфликтные вопросы», возникшие между Добровольческой армией и краевой властью, в общем сводились к следующему: «1) невмешательство Добр армии в охрану общественного порядка и безопасности (преследование большевиков); 2) порядок мобилизации; 3) военно-полевые суды; 4) порядок установления в случае, если надобность укажет, военного положения; 5) северные уезды». 22 декабря 1918 г. в Крым прибыла делегация из Екатеринодара в составе генерала Лукомского, Астрова и Степанова. После интенсивных переговоров был утвержден текст соглашения из 11 пунктов, регламентировавших вышеперечисленные «конфликтные вопросы». Определялось, в частности, что «право объявления мобилизации принадлежит Правительству», но «все мобилизуемые силы… поступают в распоряжение командования Добровольческой армии». «Военное положение вводится и отменяется Крымским правительством по согласованию с местным командованием Добровольческой армии». Режим «военного положения» осуществлялся согласно Правилам о местностях, объявляемых состоящими на военном положении, с тем условием, что права главнокомандующего «присваиваются начальнику местных сил» по приказу генерала Деникина, а права генерал-губернатора – возлагаются на «начальника гражданской части, назначенного Правительством». Судебная вертикаль (в том числе и право введения военно-полевых судов) оставалась в «исключительном» ведении правительства. Краевая власть сохраняла за собой также «право реквизиций». Территориально соглашение относилось к районам, «ныне находящимся под властью Крымского краевого правительства», и к «тем местностям, которые могут со временем перейти под власть Крымского правительства». Последний пункт, составленный, очевидно, под влиянием «одесского опыта», гласил, что соглашение «теряет свою силу» как только главное командование войсками «по тем или иным причинам перейдет в руки союзников». Казалось бы, обоюдная договоренность полностью достигнута (15).
Но угроза скорого наступления Красной армии требовала незамедлительного усиления находящихся здесь добровольческих подразделений. Еще в середине ноября 1918 г. начальник Крымского центра барон де Боде в ультимативной форме потребовал от правительства «объявления военного положения», мобилизации офицеров, «сдачу населением оружия», незамедлительного «ареста уголовного элемента, будирующего и провоцирующего идеи Добровольческой армии». Сразу же после прибытия в Крым генерал Корвин-Круковский опубликовал приказ о вступлении в трехдневный срок в ряды Добровольческой армии всех офицеров, под угрозой военно-полевого суда за его неисполнение. Деникин считал подобную «самостоятельность» несвоевременной и вредной: «приказ, отданный без ведома начальника Добровольческого центра и Крымского правительства, вызвал протест со стороны последнего. Через несколько дней последовало разъяснение, в силу которого призыв был объявлен необязательным… Воинские части вернулись вновь к комплектованию добровольцами». Но пополнения добровольцами оказались недостаточными для растущих потребностей фронта. Тем не менее на основе наличных сил, приказом Главкома ВСЮР от 10 января 1919 г. была создана Крымско-Азовская армия под командованием генерал-лейтенанта А. А. Боровского, что позволяло создать уже легальный центр «военной власти», способный, в случае необходимости, взять на себя организацию чрезвычайного управления согласно «Положению о полевом управлении». В соответствии с ним полномочия командующего армией по отношению к гражданскому управлению были достаточно обширны (16).
В Крыму не исключалась возможность создания вооруженных сил и по национальному признаку. Так, «исполнительное бюро татарского меджлиса» заявило протест против мобилизации офицеров-мусульман и сообщило, что приступает к формированию особых «мусульманских частей». На собравшемся 26 января 1919 г. курултае крымские татары хотя и поддержали программу Добровольческой армии, но к реальной организации боевых сил так и не приступили. Отказ же татар от службы в Добровольческой армии привел к уменьшению численности ряда формировавшихся полков, в частности Крымского конного и Симферопольского офицерского (17). Отсрочка мобилизации добровольческим командованием и Крымским правительством вызывала недовольство со стороны тех, кто понимал, что промедление с призывом грозит их личной жизни и имуществу. Так, по донесению начальника штаба Крымско-Азовской армии генерал-лейтенанта Д. Н. Пархомова, «немцы-колонисты указывают на возможность привлечения их в Добрармию немедленным призывом… причем, по их мнению, призыв должен быть произведен воинской силой» (18). Наконец, с согласия Крымского правительства в январе 1919 г. Боровским была объявлена «мобилизация офицеров до 40-летнего возраста, затем – к 30 января – призыв одного возрастного класса» (военнообязанные 1918 г.). Но, даже несмотря на то, что в Крыму, в отличие от Северного Кавказа, призывались не запасные, а только новобранцы, данный призыв сорвался, и задержка мобилизации способствовала ее провалу. В рапорте в Ставку Главкома ВСЮР (15 февраля 1919 г.) Боровский отмечал, что результаты призыва 1918 года в Крыму дали всего 417 человек. Назначенная на 12 февраля мобилизация военнообязанных 1919 и 1917 гг. также окончилась неудачей. Среди причин этого генерал выделял следующие: «Отсутствие у населения веры в Добрармию, в ее силу, в ее успех, что является следствием как малого знакомства с ее работой, так и пассивности ее в отношении многочисленных шаек и банд, грабящих и наводящих террор на местное население; второе – отсутствие авторитета у правительства среди населения, особенно среди татар…; третье – успехи большевиков на Украине и на Донском фронте… в связи с малочисленностью и неготовностью наших частей, создают боязнь прихода большевиков и близкой расправы со всеми, способствующими Добрармии; четвертое – отсутствие сознания ответственности за неявку, так как органы, обязанные следить и привлекать уклоняющихся, далеко не налажены; пятое – агитация, ведущаяся как большевиками, так и левой печатью, и Курултаем; шестое – дезорганизованность аппаратов по призыву». Для борьбы с этим «позором» Боровский предлагал «теперь же послать карательные экспедиции, хотя бы в те местности, которые не исполнили мобилизации целиком», «необходимо объявить здесь военное положение» (19).
Примечательно, что даже в таких, критических для Крыма, условиях краевое правительство стремилось к проведению собственных мобилизационных мероприятий. На заседании Совета министров 27 марта 1919 г. было решено «образовать егерскую бригаду немцев-колонистов», которая создавалась «для защиты края» самим же правительством. Особо оговаривалось, что «личный состав бригады сформируется исключительно из лиц немецкого происхождения, как русских граждан, так и иностранцев (например, солдат и офицеров бывшей кайзеровской армии. – В.Ц.) на одинаковых с русскими гражданами условиях», а «офицерский состав пополняется командованием егерской бригады» по согласованию с Крымским краевым правительством. Командир бригады назначался «командованием Добрармии», но, опять-таки, «по соглашению с краевым правительством». Указывалось, что «Крымское Краевое правительство обязуется выплачивать чинам бригады… в дополнение к жалованью и боевым суточным, положенным от Добрармии, добавочные суточные». При столь благоприятных условиях службы бригада быстро сформировалась, причем офицеры-вербовщики, как правило, переманивали в ее ряды колонистов, служивших в добровольческих полках. Но, в итоге, егерская бригада осталась в «красном Крыму», отказавшись сражаться против наступавших советских дивизий. Поредевшие полки Крымско-Азовской армии (один Крымский конный полк в результате ухода немцев-колонистов потерял 2/3 личного состава) отступили к Керчи (20).
Накануне отступления к Керчи командование Крымско-Азовской армии все же попыталось сконцентрировать властные полномочия в своих руках. В связи с ростом бандитизма и повстанческого движения, 15 марта 1919 г. правительство санкционировало передачу дел «о вооруженном нападении на чинов Добровольческой армии», «умышленном убийстве», а также по другим особо тяжким преступлениям из «гражданской подсудности» военно-окружному и военно-полевому судам. 17 марта 1919 г. решением генерала Боровского, под его руководством был создан Комитет обороны Крыма, с целью «оказания самой широкой помощи Добровольческой армии в деле ее снабжения всем необходимым для обороны имуществом, в мобилизации промышленных и экономических сил, могущих быть привлеченными к делу обороны Крыма». В Комитет входили также генерал Пархомов, а от правительства – Крым, Богданов и новый военный министр – генерал-майор М.М. Бутчик. Опытный инженер-конструктор В. Чаев вводился в Комитет в качестве специалиста по постройке укреплений на Перекопе и Чонгарском полуострове. Военное положение «на всей территории Крымского полуострова за исключением Севастопольского округа» было введено постановлением Совета министров от 6 апреля 1919 г. (№ 1370). Согласно декабрьским договоренностям генерал Боровский получил полномочия в пределах «прав командующего армией в местностях, объявленных на военном положении», а также права генерал-губернатора, а его «помощником по гражданской части» стал министр внутренних дел. В Северной Таврии верховенство военной власти не оспаривалось (21).
Неудачный для Крымско-Азовской армии исход боевых действий предопределил и судьбу Крымского правительства. В середине апреля 1919 г. белые отступили на т. н. Акманайские позиции под Керчью, а Совет министров переехал из Симферополя в Севастополь, под прикрытие французского десанта. При эвакуации Севастополя 22 апреля французское командование заключило перемирие с советскими войсками. В столице Таврии представителем краевой власти оставался Богданов, который вместе с генералами Боровским и Пархомовым руководил эвакуацией военных и гражданских учреждений. 16–17 апреля 1919 г. на транспорте «Надежда» прошли последние заседания Совета министров, посвященные ходу эвакуации и взаимоотношениям с союзным командованием. Правительство приняло постановление об отсутствии «физической возможности руководить Краем ввиду занятия почти всей территории Крыма большевистскими войсками». Таким образом, проведение внутренней политики становилось невозможным. Оставался внешнеполитический курс, для осуществления которого правительство уполномочило Винавера, Крыма и Набокова «вместе и каждого порознь быть представителями Крыма как на мирной конференции, если бы это оказалось возможным, так и во всех вообще сношениях с деятелями и организациями союзных с Россией и нейтральных держав». Данное решение также не имело смысла, поскольку в Париже уже работало Русское Политическое Совещание, а крымские министры оказались фактически в положении эмигрантов (22).
Так завершился пятимесячный период деятельности Крымского правительства. «Путь снизу» в формировании белой власти был весьма кратковременным. Власть, в конечном счете, оказалась у более сильных, у военного командования. Подобный результат был типичным для 1919 г. Но опыт политической эволюции Белого движения доказал в то же время возможность естественной самоорганизации власти «снизу», при которой решающее значение получало местное самоуправление или краевые, национальные структуры (в Крыму, в Одесском районе, в большинстве областных и национальных правительств). В то же время, при наличии более сильного военного центра управления, власть строилась исходя из его потребностей, его видения политической обстановки и ее перспектив. Данный процесс развития белой государственности осуществился на белом Юге, тогда как на белом Севере и в Сибири фактически сформировался своего рода синтез военно-политических структур управления и местного самоуправления. Органы «культурнонациональной автономии» в Крыму (Курултай и Директория) были распущены в августе 1919 г., а в структуры земско-городского самоуправления были проведены новые выборы. «Основная ошибка Крымского правительства, – отмечал Пасманик, – состояла в том, что оно в военной обстановке хотело осуществить идеально-парламентарный строй в Крыму… Но революционная эпоха – не время для мирного парламентаризма» (23). Признавая обоснованность данной оценки, нельзя не заметить, что попытка объединения усилий военной и гражданской власти и стремление использовать структуры местного самоуправления в качестве представительной опоры были достаточно перспективны в плане создания модели, альтернативной, формировавшейся в этот период единоличной власти в форме военной диктатуры.
1. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 214. Л. 4; Оболенский В. А. Земство в Крыму во время гражданской войны // Местное самоуправление, Вып. 1, Прага, 1925, с. 276–277; Собрание узаконений и распоряжений Крымского Краевого правительства, Симферополь, № 1, 15 июля 1918 г. с. 1—16; № 2, 1 августа 1918 г., с. 18–20; 36–42; 47–48; № 7, 15 октября 1918 г., с. 132–137.
2. Пасманик Д. С. Указ, соч., с. 113–114; Собрание узаконений и распоряжений Крымского Краевого Правительства, Симферополь, № 10, 1 декабря 1918 г., с. 232–235.
3. Винавер М.М. Указ, соч., с. 7–8.
4. ГА РФ. Ф. 5881. Он. 1. Д. 783. Лл. 3-10; Винавер М.М. Указ, соч., с. 225–226.
5. Винавер М.М. Указ, соч., с. 51–52; 229.
6. Там же. С. 63–78; Пасманик Д. С. Указ, соч., с. 121–122.
7. Собрание узаконений и распоряжений Крымского Краевого правительства, Симферополь, № 6, 1 октября 1918 г. с. 107–110; Чубинский М.П. На Дону (Из воспоминаний обер-прокурора) //Донская летопись, № 1, 1923, с. 137–138.
8. Пасманик Д. С. Указ, соч., с. 113; Собрание узаконений и распоряжений Крымского Краевого Правительства, Симферополь, № 10, 1 декабря 1918 г., с. 232–235.
9. Собрание узаконений и распоряжений Крымского Краевого правительстива, издаваемое при Высшем Краевом Суде, Симферополь, № 11, 26 марта 1919 г., ст. 214, 217, 227, 228; Пасманик Д. С. Указ, соч., с. 176; Винавер М.М. Указ, соч., с. 188.
10. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 783. Лл. 13–14; Крым в 1918–1919 гг. // Красный архив, т. 3 (28), М.-Л., 1928, с. 147, 155, 163.
11. Южные ведомости, Симферополь, № 33, 12 февраля 1919 г.; № 34, 13 февраля 1919 г.
12. Южные Ведомости, Симферополь, № 34, 13 февраля 1919 г.; № 65, 26 марта 1919 г.
13. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 783. Лл. 18–19; Южные Ведомости, Симферополь, № 27, 5 февраля 1919 г.; № 34, 13 февраля 1919 г.; № 74, 5 апреля 1919 г.
14. Пасманик Д. С. Указ, соч., с. 143–144.
15. Винавер М.М. Указ, соч., с. 160–168.
16. Деникин А. И. Очерки Русской Смуты, т. 5, Берлин, 1926., с. 55–58; Пасманик Д. С. Указ, соч., с. 129.
17. РГ ВА. Ф. 39881. Оп. 1. Д. 2. Л. 1; Альмендингер В. Симферопольский Офицерский полк. 1918–1920 гг. (страница к истории Белого движения на Юге России). Лос-Анджелес, 1962, с. 7–8; Эммануэль В. А., Юрицын В. Т. Крымский конный Ее Величества Государыни Императрицы Александры Феодоровны полк. Сан-Франциско. 1978, с. 128.
18. ГА РФ. Ф. 430. Оп. 1. Д. 4. Лл. 68–69; Деникин А. И. Указ, соч., т. 5, с. 60.
19. ГА РФ. Ф. 1486. Оп. 1. Д. 5. Лл. 50–51; Деникин А. И. Указ, соч., т. 5, с. 61.
20. ГА РФ. Ф. 3802, Оп. 1. Д. 1. Л. 211; Крымский конный полк. Указ, соч., с. 132–133; Пасманик Д. С. Указ, соч., с. 139.
21. ГА РФ. Ф. 5881. Он. 1. Д. 783. Лл. 27–30; Он. 2. Д. 255. Л. 186; Южные Ведомости, Симферополь, № 74, 5 апреля 1919 г.; Пасманик Д. С. Указ, соч., с. 188–191; Винавер М.М. Указ, соч., с. 204, 211, 233–234.
22. Журнал заседания Совета министров Крымского краевого правительства // Архив русской революции, т. II, с. 135; Крым в 1918–1919 гг. // Красный архив, т. 4 (28), 1928, с. 77–83.
23. ГА РФ. Ф. 5354. Оп. 1. Д. 3. Лл. 1–3; Южные ведомости, Симферополь, № 111, 11 (24) августа 1919 г.; Пасманик Д. С. Указ, соч., с. 178.
Глава 3
Организация управления в Одесском районе Новороссийского края в ноябре 1918 – марте 1919 г. (Руководство ВСЮР\
Союзное командование, местное самоуправление – конфликты и сотрудничество.)
Новороссийскому краю в истории Белого движения на рубеже 1918–1919 гг. предстояло сыграть особую роль. На протяжении четырех с половиной месяцев (с ноября 1918 по март 1919 г.) Одесса оставалась не только одним из центров Белого движения на Юге России, но и особенной политико-правовой структурой, в которой взаимодействовали самые различные элементы военной и гражданской власти, союзного и российского командования, административного управления и самоуправления. После окончания Ясского Совещания Одесса, правда, на довольно короткое время, стала также средоточием ведущих всероссийских общественно-политических организаций СГОРа, ВНЦ и СВР, а также объединений, действовавших в период Гетманской Украины и Крымского краевого правительства (Союз хлеборобов, Совет земств и городов Юга России, Бюро монархического блока и др.). Здесь шли дискуссии о будущем России, о создании новых форм управления, выработке правовых норм соотношения законодательной, исполнительной и судебной властей, вырабатывались проекты оптимальной организации системы государственного устройства. Но основной проблемой оставалась крайняя ограниченность контролируемой территории и явная недостаточность интеллектуально-политического и военного потенциалов белой Одессы. Район, контролируемый частями, числящимися в составе ВСЮР, и подразделениями союзников, ограничивался городами побережья – Одессой, Херсоном, Николаевом и Очаковом. Расширения этого «плацдарма» так и не произошло, а его эвакуация в апреле 1919 г. привела к фактической ликвидации всех работавших здесь политических и общественных органов управления.
В ноябре 1918 г., после занятия большей части Украины войсками УНР и Красной армией, остатки антибольшевистских сил отступили к Одессе, надеясь дождаться здесь помощи Антанты. Союзные войска должны были «сменить» выходившие с территории Украины немецкие и австрийские части, о чем было подписано соответствующее соглашение между Украинской Директорией и немецким командованием. Страны Антанты не признавали УНР, заключившую сепаратный мир с Германией; более того, полномочным представителем держав Согласия в Одессе, французским консулом Энно «украинцы всех направлений признавались… элементом вредным для создания Единой России, а Добровольческая армия считалась единственным здоровым государственным началом на Юге России». Ясское Совещание подтвердило желательность использования военной помощи стран Антанты, сообщив об этом представителям союзного командования. 13 ноября 1918 г. на рейде Одессы бросили якорь первые корабли англо-французской средиземноморской эскадры, а 17 ноября 1918 г. в Одессу из Тирасполя прибыл эшелон сербских войск. Но, пока реальной военной силы в городе не было, офицеры, при поддержке Одесского Центра Добровольческой армии, стали создавать отдельные дружины, общее командование которыми принял оказавшийся в Одессе бывший военный министр ВСП генерал-майор А. Н. Гришин-Алмазов. Тем не менее к 1 декабря практически всем городом овладели петлюровцы, и только 4 декабря 1918 г. в городе высадился долгожданный французский десант (4 роты 156-й дивизии). 15 декабря 1918 г. полк французской пехоты высадился в Севастополе. К этому времени гетман Скоропадский уже отрекся от власти, и в Одесском регионе требовалось создать новые структуры управления. Показательный факт: 19 декабря Гришин-Алмазов отправил телеграмму Деникину о взятии Одессы («вверенными мне частями Добровольческой армии и при помощи французских и польских войск Одесса взята. Союзные войска провозгласили громкое «ура!» в честь Единой, Великой России, в честь нашего Главнокомандующего генерала Деникина и в честь союзников» (1).
По сложившейся общепринятой практике гражданская власть в зоне боевых действий принадлежала военным. Исходя из этого, начальник 156-й дивизии генерал Бориус опубликовал «декларацию», в которой заявил, что «с 8 часов утра 18 декабря 1918 г. берет Одессу под свое высокое покровительство; русские же войска, а также местные иностранные воинские части принимает под свое главное командование». Отмечалось, что «Франция и союзники не забыли усилий, приложенных Россией в начале войны, и они теперь приходят в Россию, чтобы дать возможность благонамеренным элементам восстановить в стране порядок, нарушаемый в течение продолжительного времени ожесточенной гражданской войной». По французской военной субординации Бориус, выполнявший обязанности начальника гарнизона Одессы, был подчинен Главнокомандующему армиями союзников в Румынии, Трансильвании и на Юге России, генералу Бертело, который, в свою очередь, подчинялся Главнокомандующему Франшэ д’ Эспере. Все эти представители «дружественной Франции» сыграли важную роль в судьбе Одессы в конце 1918 – начале 1919 г. Бертело воевал на Салоникском фронте, географически расположенном ближе всего к Югу России. Оттуда и начали прибывать первые союзные контингенты (2).
При создании местной власти Бориус не мог не учитывать мнения оказавшихся в Одессе российских политиков и, после консультаций с В. В. Шульгиным, заявил о возложении на Гришина-Алмазова исполнение обязанностей «русского военного губернатора г. Одессы». В этой же должности его утвердил Деникин. Гришин-Алмазов сформировал свое управление. Его помощником по гражданской части стал бывший иркутский генерал-губернатор, монархист по убеждениям А. И. Пильц. Одновременно, по российской военной иерархии, генерал продолжал занимать должность Командующего русской добровольческой армией в Одессе. По свидетельству руководителя Центра Добровольческой армии в Одессе вице-адмирала Д.В. Ненюкова, «у Гришина было два негласных советника: по политической части известный деятель Шульгин и по полицейской – генерал Спиридович (генерал-майор А. И. Спиридович – бывший начальник Императорской дворцовой охраны. – В.Ц.). Пильц образовал для управления оккупированных французами районов нечто вроде маленького министерства (он сам осуществлял полномочия министра внутренних дел. – В.Ц.), где участвовали управляющий финансами – Демченко, народным просвещением – ректор Новороссийского Университета, юстиции – председатель Одесской судебной палаты, торговли – В. П. Литвинов-Фалинский, и несколько других лиц. В этот же Совет был приглашен и я в качестве помощника по морской части». Ненюков отмечал, что Гришин-Алмазов производил впечатление хорошего организатора, хотя и не лишенного авантюризма. Во время отражения наступления петлюровцев генерал сформировал несколько групп, в общей сложности 70 человек, в которые вошли даже представители городского криминалитета («из самой разношерстной публики, по преимуществу из самых отъявленных авантюристов… откуда они получали деньги и на что существовали, совершенно неизвестно. Вероятно, грабеж тут играл не последнюю роль»).
Что касается созданной генералом после консультаций с Пильцем и Шульгиным структуры гражданского управления, то ее изначально предполагали сделать «узко местной властью», хотя и не без умысла. По словам Шульгина, «в Киеве и Харькове должны быть созданы такие же местные правительства, чтобы в Киеве не вздумали опять создавать Правительство на весь Юг». После этого ни сам Бориус, ни штаб его дивизии не стремился вмешиваться в гражданское управление города, в котором активную роль стали играть структуры самоуправления.
Пильц разработал также довольно подробную «схему организации Всероссийского управления». Составленный из тринадцати параграфов проект бывшего иркутского губернатора утверждал необходимость «временного осуществления верховной власти над Россией» Главнокомандующим («Правителем с правами Диктатора»). Главковерх – Правитель действовал «через посредство местных правительств, где они возникали, а во всех других местах – непосредственно». При Правителе создавались Военный Совет, Верховный Совет и Верховное Управление. Их статус был следующим. Военный Совет – фактически штаб Главковерха. «Верховный Совет – высшее совещательное учреждение по делам законодательным и принципиальным вопросам гражданского управления», состоящий из «членов избранных от местных правительств и от крупных политических партий и союзов». Верховное Управление с функциями исполнительной власти составляли заведующий гражданской частью и подчиненные ему управляющие отделами с правами министров. Последний параграф проекта предусматривал «созыв, по распоряжению Правителя, Всероссийского Народного Представительства для установления Российских Основных Законов». Время созыва зависело от «момента освобождения России от большевиков и наступления успокоения». Вопрос преемственности власти определялся так. «В случае смерти или тяжкой болезни Правителя» все его полномочия передавались («впредь до избрания преемника») Особому Совещанию, состоявшему из заведующего гражданской частью и двух лиц, избранных Военным и Верховным Советами. По мнению Астрова, этот пункт (12) проекта Пильца представлял собой скрытую возможность «перехода от диктатуры к директории». Тем самым определялся компромисс между «Екатеринодаром» (политики, ориентированные на признание единоличной власти) и «Одессой» (политики, готовые признать возможность коллегиальной, «директориальной» власти). Подобная схема сочетала в себе центральные и региональные интересы, решала проблему соотношения полномочий верховного военного командования, гражданской власти и местного управления. «Схема» Пильца отражала характерную для общественно-политических кругов Одессы начала 1919 г. идею т. н. «децентрализации власти», ее «коллегиальности» и «коалиционности» (3).
Дальнейшие взаимоотношения штаба Главкома ВСЮР, местных военных и политиков с французским командованием сводились к переписке по поводу необходимости дальнейшего расширения одесского «плацдарма», увеличения численности союзных войск и возможности формирования местных подразделений Добровольческой армии. Прибытию французских контингентов придавалось особое значение, поскольку «вскоре же после эвакуации германцами Украины и Западного Края, все эти громадные области могли быть свободно, без выстрела, заняты ничтожным количеством победоносных войск Держав Согласия». А «долгое отсутствие на Юге России союзных войск начинало расцениваться большевиками как победа их лозунгов, как начало их влияния на «всемирную революцию» (4). Несколько официальных телеграмм – запросов со стороны генерала Деникина генералу Вертело остались без ответа, но 13 декабря 1918 г. было получено обращение к «жителям Южной России», за подписью Вертело и Энно. Обращение в целом соответствовало программным заявлениям Белого движения: «Все Державы Согласия идут вам навстречу, чтобы снабдить вас всем, в чем вы нуждаетесь, и чтобы дать вам наконец возможность свободно, а не под угрозами злоумышленников решить, какую форму правления вы желаете иметь. Итак, войска Союзников направляются к вам только для того, чтобы дать вам порядок, свободу и безопасность. Они покинут Россию после того, как спокойствие будет восстановлено» (5).
Однако союзные контингенты прибывали темпами явно недостаточными для удержания белого фронта против войск УНР и Красной армии. Ни одного союзного подразделения не было отправлено на донской фронт, хотя со стороны атамана Краснова и Деникина неоднократно делались запросы (в том числе самому Верховному Главнокомандующему войск Антанты маршалу Фошу) о поддержке Донской армии. 19–20 января 1919 г. союзники высадили десанты в Херсоне и Николаеве. Очаков был занят Одесской стрелковой бригадой генерал-майора Н. С. Тимановского. Теперь, помимо французских и сербских, в Одессу прибыли греческие, румынские и польские воинские части. Командующим союзными войсками Юга России стал генерал д’Ансельм. 24 января 1919 г. он прибыл в Одессу вместе со своим штабом, начальником которого был назначен полковник Фредамбэр (в распространенной транскрипции – Фрейденберг). Последний приступил к формированию новых структур власти, руководствуясь критерием «коалиции» и «коллегиальности». К данному моменту среди вооруженных формирований, формально подчиненных командованию ВСЮР, еще не было должного единства и четкости действий. В дополнение к должности командующего войсками в Одессе и командира Одессой стрелковой бригады командование ВСЮР утвердило должность Командующего войсками Юго-Западного Края с широкими полномочиями, назначив на нее генерал-лейтенанта А. С. Санникова. Его полномочия определялись телеграммой Деникина (№ 219, 8 февраля 1919 г.), согласно которой Командующий войсками обязан был «во всех отношениях: военном, политическом, гражданском» – подчиняться Главкому ВСЮР, «от него получать приказания». И «только в оперативном отношении», «в виду численного преобладания союзнических войск, русские части Одесского района» должны были подчиняться французскому командованию (то есть Санников должен был подчиняться д’Ансельму).
Предполагалось, что штаб Юго-Западного Края, используя мобилизационные возможности Херсонской и сопредельных губерний, начнет формирование воинских частей для их последующего слияния с ВСЮР. Но пока это было отдаленной перспективой, а бойцы на фронт требовались незамедлительно.
Французское командование, недостаточно хорошо разбираясь во всех особенностях комплектования и пополнения рядов армии, решило отчасти использовать уже апробированный в колониальной практике (при формировании «иностранных легионов») способ создания «смешанных бригад» (бригады-«микст»). Предполагалось, что «офицерский состав» из уроженцев Украины будет назначаться командованием ВСЮР, а рядовой состав – «пополняться путем добровольного найма». Принципиально важным был пункт о «неподчинении» данных бригад Добровольческой армии и о направлении в ее ряды французских офицеров и унтер-офицеров «в качестве инструкторов». Во многом схожая практика уже применялась при создании славяно-британского легиона на Северном фронте в Архангельске. Но как и на Севере, так и на Юге России она не получила развития. Деникин лично опротестовал решение французского штаба, заявив генералу Вертело, что «идея формирования бригад из русских людей с иностранными офицерами и подчиненных исключительно французскому командованию не может быть популярна, так как она идет вразрез с идеей воссоздания Русской армии, во имя чего борется лучшее офицерство и наиболее здоровые элементы страны». Тем не менее Деникин согласился с необходимостью «оперативного подчинения французскому командованию русских формирований». Мобилизационные мероприятия ВСЮР как в Одесском районе, так и в Крыму, по настоянию французов, были отменены (6).
«Коалиционный принцип» при создании гражданской власти, с точки зрения Фредамбэра, предполагал привлечение к власти представителей различных общественно-политических организаций, партий и даже государственных образований. Следует отметить, что сама по себе идея политической коалиции при посредничестве союзного командования стала весьма популярной в начале 1919 г. в связи с намечавшейся, по инициативе президента САСШ В. Вильсона, подготовкой к проведению мирной конференции из представителей различных российских политических сил (не исключая большевиков) на Принцевых островах. При этом одесское командование совершенно игнорировало мнения представителей Франции и Англии при Ставке Главкома ВСЮР в Екатеринодаре, а сторонник ВСЮР консул Энно был отрешен от должности. «Коалиционный принцип» в понимании Фредамбэра означал переговоры о создании власти совместно и с Украинской Директорией, и с уполномоченными Добрармии, причем Директории отдавалось явное предпочтение. Французское командование не исключало варианта разделения Украины на две части, из которых вся Правобережная и Левобережная ее части передаются Директории, а Новороссия (Херсонская, Таврическая и Екатеринославская губернии) переходит под контроль ВСЮР. Но пока в расширенной «Одесской зоне» запрещалось вводить административные структуры, связанные с ВСЮР, и сохранялось местное управление УНР. Аналогичное отношение проявлялось и к местным советам. Например, в Николаеве действовали одновременно городская дума, комиссар Директории, французский комендант, а также продолжали работать совет рабочих депутатов и совет депутатов германского гарнизона. Не были достаточно четко разграничены полномочия между российской и французской администрацией. Деникин указывал Вертело: «Несогласованные действия в области гражданского управления приведут к нежелательным результатам. Гражданская власть должна быть в руках лица, назначенного мною, которое даст все гарантии нормальной жизни Союзным войскам и будет координировать свои действия с Союзным Командованием».
Но времени на согласования полномочий не оставалось. На Одессу началось наступление 2-й Украинской армии красного партизана Григорьева, и 2 марта 1919 г. д’Ансельм заявил о введении в Одессе и примыкающем районе «осадного положения». Помощником по гражданской части д’Ансельм назначил бывшего волынского губерниального старосту (губернатора) Д. Ф. Андро. В своей программе Андро заявил об образовании «кабинета коалиционного характера, долженствующего удовлетворить широкие русские общественные круги». Назначение Андро было проведено без согласия Деникина, что вызвало с его стороны резкий протест: «Передайте генералу д’Ансельм следующее: я совершенно не допускаю установления никакой гражданской власти, кроме назначенной мною», – приказывал Главком ВСЮР генералу Санникову (телеграмма от 5 марта 1919 г.). «Ни в какие сношения с Андро не вступать, никаких распоряжений его не выполнять ни Вам, ни гражданским властям». Деникин наделял Санникова «полной гражданской властью» и подтверждал подчинение французскому командованию исключительно «в оперативном отношении». Вполне оправданная, с точки зрения соблюдения суверенных прав российского командования, позиция Деникина на практике привела к еще большей запутанности и обострению отношений с союзниками. Многочисленных подразделений ВСЮР, способных противостоять наступлению петлюровцев и советских войск, так и не было создано, а призывая к неподчинению Андро («как лицу, не заслуживающему доверия»), Деникин, в сущности, противопоставлял собственные распоряжения распоряжениям союзников. Двоевластие порождало безвластие (7).
В свою очередь, французское командование также не считало целесообразным считаться с «далеким» Екатеринодаром, действуя по собственному усмотрению. Назначение Андро объяснялось «исключительно создавшимися обстоятельствами, мешающими быстроте сношений с Екатеринодаром». «Сейчас, – отмечал д’Ансельм в интервью одесским газетам, – принимая во внимание военную обстановку, нужна раньше всего быстрота действий, с подчинением задач политического характера – целям военно-стратегическим».
Новой власти так и не удалось создать «коалиционный кабинет», а должность Главнокомандующего Союзными войсками на Юге России принял на себя сам генерал Франшэ д’Эспере. Он повел еще более жесткую линию в плане организации гражданской власти. Генералы Санников и Гришин-Алмазов получили предложение покинуть Одессу. С 8 марта 1919 г. «генерал-губернатором Одессы и командующим всеми русскими войсками в союзной зоне» д’Ансельм назначил перешедшего к белым бывшего советского военного специалиста, военного руководителя Петроградского района генерал-лейтенанта А. В. Шварца. Генерал Тимановский получил должность «командующего русской Добровольческой армией». Милиция находилась в «прямом подчинении губернатора г. Одессы». Но, несмотря на стремление к единоличной власти, командующий союзными силами на Юге России создавал совещательную структуру – «чрезвычайный совещательный орган», в составе генерала Шварца, одесского городского головы М. В. Брайкевича и представителя земства Бутенко. Для преодоления разногласий с Екатеринодаром предусматривалось, что «Совет сгруппируется под председательством» Главкома ВСЮР. Этот своеобразный «триумвират» объединял администрацию и местное самоуправление. Создание структур, объединяющих власть и общественность, продолжалось, и 10 марта 1919 г. «на основании осадного положения» был образован «Комитет обороны и продовольствия» (фактическое правительство) во главе с Франшэ д’ Эспере, с его «военным и гражданским помощниками» – генералом Шварцем и Андро Ланжероном, а также «советниками» (по вопросам продовольствия, финансам, делам морского транспорта) и городским головой. В цитированном выше интервью д’Ансельм заявлял, что данный Комитет создается «в соответствии с французской практикой осадного положения», но в то же время он «отнюдь не будет призван заменить нынешние власти, установленные Деникиным, а будет являться исключительно вспомогательно-техническим аппаратом во время осадного положения, преследуя при этом основную цель – защиту Одессы и улучшение продовольствия ее населения… Отмежевываться от Добровольческой армии отнюдь не входит в намерения Французского Командования. Напротив того – мы все время стремимся к тесному с ней сотрудничеству, для наилучшего обеспечения нашей общей цели защиты порядка и безопасности» (8).
17 марта была опубликована очередная декларация французского командования, объяснявшая цели военного присутствия союзных войск в Одессе. Подписанная Франшэ д’ Эспере, она подтверждала, что «державы согласия демократических народов не имеют в виду ни расчленить Россию, ни навязать ей ту или иную форму правления. Они стремятся лишь поддержать местные управления для того, чтобы дать им возможность установить порядок и произвести на основах всеобщего голосования свободные выборы в Учредительное Собрание». Оптимизм жителям города должны были придать и такие заявления: «Воля союзников – Одессы не сдавать, и она не будет сдана», «Одессе ничто не угрожает». В городе были запрещены публичные манифестации, вводилась цензура и комендантский час. 16 марта генерал Шварц объявил о начале мобилизации, а «Комитет обороны» приступил к проведению чрезвычайных мер по закупке продовольствия и снабжению города топливом из Крыма и Северного Кавказа. Явным «пережитком настроений» 1918 г. стала попытка создания т. н. Южно-русской армии. В специальном «объявлении» генерал Шварц подробно перечислял условия прохождения службы. Армия признавалась автономной от ВСЮР (аналогичной Южной, Северной армиям, формировавшимся в 1918 г.), но со схожими целями: «Борьба с большевиками и сопутствующими им явлениями анархии, произвола и насилия», «установление порядка и законности в стране», «воссоздание Великой России, государственное устройство которой будет установлено Верховной волей Бога и народа». Отмечалось, что «формирующаяся армия будет работать в полном согласии с преследующими те же цели русскими армиями генералов Деникина, Юденича, адмирала Колчака и др.». Комплектование должно было проводиться за счет добровольцев и мобилизованных. И хотя план создания такой армии представлялся довольно заманчивым и перспективным, он так и остался на бумаге (9).
Развязка наступила неожиданно. В течение марта отряды атамана Григорьева продолжали давление на фронт союзников и добровольцев, не нанося еще «сокрушительных ударов». При условии решения продовольственного и топливного вопросов продолжение обороны «одесской зоны» представлялось вполне возможным. На море полностью господствовал союзный флот. Объявленная мобилизация могла дать неплохие результаты, даже за счет городского населения. Однако настроения союзных войск, выполнявших основную часть боевой нагрузки, были далеко не воинственными. Солдаты «устали от войны», не понимали целей их отправки в Россию. Только греческие части отличались сравнительно высокой боеспособностью, поскольку «горели воодушевлением сразиться с большевиками как с гонителями Православия и осквернителями храмов», а «многие видели в этом походе уплату России старого долга за освобождение Греции от турецкого ига». Но для победы этого было мало. Палата депутатов французского Парламента отказалась вотировать дополнительные расходы на содержание союзных контингентов. В этой обстановке даже небольшие неудачи могли инициировать крушение всего фронта. 20 марта части Григорьева начали наступление на город, и 21 марта 1919 г. в прессе было опубликовано заявление д’Ансельма о «частичной разгрузке Одессы» ввиду невозможности «доставить в ближайшее время продукты». Начался частичный отвод союзных войск с позиций перед городом. 23 марта 1919 г. д’Ансельм опубликовал объявление уже о полной эвакуации Одессы, в котором заявлял, что «до ухода последнего солдата союзных войск (французских, русских, греческих, румынских, польских) власть в городе принадлежит мне, и нарушение порядка будет подавляться силой оружия». Добровольческие части отошли в Румынию и затем были эвакуированы в Новороссийск. 24 марта 1919 г. в город вступили советские войска, и власть перешла к совету рабочих депутатов, который особым приказом одесского Совета рабочих депутатов «под страхом смертной казни» предписывал «не чинить препятствий эвакуации союзных войск» (10). Таким образом, белый фронт под Одессой был ликвидирован, и все расчеты на широкомасштабное вмешательство союзников в русские дела оказались ошибочными. Вряд ли можно считать, что причиной тому – только английское и французское командование, слишком большие и неоправданные надежды возлагались на военное участие стран Антанты в российской Гражданской войне.
После Одессы непосредственное боевое участие Антанты в гражданской войне на Юге России, по существу, закончилось. В течение 1919 г. помощь союзников ограничивалась лишь отправкой вооружения и обмундирования, большая часть которого оставалась на складах Новороссийска, Севастополя и Ростова. В составе ВСЮР до лета 1920 г. воевали несколько британских летчиков, английские танки МК V и МК А с английскими экипажами принимали участие в прорыве укреплений Царицына в июне 1919 г. Более действенной была помощь союзного флота: при артиллерийской поддержке с крейсера «Карадок» был высажен десант в Одессу в августе 1919 г., а дредноут «Император Индии» прикрывал посадку на транспорты остатков ВСЮР в Новороссийске в марте 1920 г. Английские и французские летчики, танкисты и моряки награждались российскими орденами, английские инструкторы руководили курсами по обслуживанию британской военной техники. Но все это не дает оснований считать, что ВСЮР в 1919 г. полностью зависели от военной поддержки со стороны Антанты.
Эвакуация Одессы не могла не отразиться на последующих российско-французских отношениях в 1919 г. Показательно письмо Правления ВНЦ «По поводу эвакуации французских войск из Одессы и Крыма». В нем, в частности, отмечалось: «Неожиданные решения французского командования об уходе из России, стремительная эвакуация южных портов, отказ от помощи в момент последней борьбы с большевиками, все это не могло не породить тяжелых чувств и сомнений, раздражения и протеста». В письме говорилось и о «вызывающем поведении французских военных властей, которые, как бы издеваясь над слабостью и беспомощностью искавших у них покровительства русских, – позволили себе полное забвение всех начал гуманного и достойного отношения к ближним и беззащитным». Вместе с тем, нельзя было забывать о традиционном для российских властных структур стремлении к сотрудничеству с Францией. ВНЦ выражал надежду на скорое восстановление союзнических отношений: «Как бы ни был силен этот удар, который нанесен последними событиями франко-русской дружбе, было бы чрезвычайно опасной и роковой ошибкой считать этот удар непоправимым». ВНЦ «питал уверенность, что заявления и действия французского правительства с не оставляющей сомнения ясностью подтвердят непреклонное решение Франции всеми доступными ей средствами поддерживать интересы Единой и Великой России в полном согласии с традиционными основами Франко-Русского Союза и политики Держав Согласия». Виновных в срыве эвакуации французских военных следовало, по мнению Центра, «решительно осудить». Провал боевых операций стал предметом специального рассмотрения во французском парламенте. Глава правительства Клемансо, прежде считавшийся «непримиримым противником большевизма» и сторонником военной интервенции в «союзе с генералом Деникиным», в частных беседах стал говорить о том, что «этот господин для нас всех не существует больше» (11).
Антибольшевистские силы за все время пребывания союзников в Крыму и Одессе так и не смогли должным образом подготовиться к серьезному сопротивлению. Касалось это не только военной, но и гражданской властей. В этой связи вполне правомерным представлялся вывод, сделанный в рапорте управляющего делами Одесского отделения Национального центра, полковника Новикова в Ставку Главкома ВСЮР: «После одесских событий мы должны совершенно ясно убедиться, что в постигшей нас беде нам нужно рассчитывать, преимущественно, на свои собственные силы, ибо помощь со стороны крайне ненадежна и изменяет в самую трудную минуту неожиданным образом. За время одесской эпопеи мы прошли наглядный урок государственного строительства. Мы узнали свои созидательные и разрушительные силы и способности, достоинство и недостатки власти и должны в полной мере использовать полученный такой дорогой ценой опыт, дабы в будущем не повторить тех самых ошибок. Активность и твердость власти, опора ее на возможно широкие слои населения и привлечение к работе общественных сил должны быть поставлены в основу при всяком созидании государственности» (12).
Что касается опыта создания «российско-союзнической» власти, то нужно отметить ее двойственный характер. Несмотря на декларативные заявления об отсутствии притязаний на руководство «внутренними делами», сама по себе «одесская» модель управления, при которой «союзники» были основной силой на фронте, требовала согласования как военных, так и политических действий. Серьезные затруднения в этом создавала относительная дальность сообщения между Одессой и Екатеринодаром, и притом санкционировать создание местного правительства Ставка Главкома ВСЮР отнюдь не собиралась. Еще в декабре 1918 г. Гришин-Алмазов запросил Екатеринодар о возможности образования при себе некоего «правительственного аппарата», на что получил отрицательный ответ генерала Драгомирова, указывавшего на достаточно обширные полномочия военного губернатора как такового и на необходимость координации принимаемых решений с Особым Совещанием. По оценке главы Союза Возрождения России В. А. Мякотина, «придя на Юг России, союзники не встретили здесь ни общепризнанного центра русской государственной власти, хотя бы в виде первоначального ее зародыша, ни однородного, прочно и устойчиво сложившегося… общественного мнения, выражаемого каким-либо авторитетным органом» (13). Результатом стало создание властной модели, основанной «на французской практике», а не на российском законодательстве. В этом состояла принципиальная разница с организацией управления на белом Севере и в Крыму, где в 1918–1919 гг. союзники не могли не считаться с наличием местной власти. В Новороссии же необходимого разграничения, разделения российских и союзных полномочий достигнуто не было. А безоговорочное требование «оперативного подчинения» французскому командованию неизбежно лишало самостоятельности как российских военных, так и российскую администрацию.
Но «опыт созидания государственности» в оценке Новикова имел, применительно к Одессе, и другое значение. После окончания Ясского Совещания здесь снова активно обсуждались вопросы о «конструкции власти». 24 января 1919 г. здесь был разработан и подан французскому командованию проект, подписанный представителями краевых образований Юга России (Украины, Кубани, Дона и Белоруссии). По свидетельству генерала Санникова, «в первой части меморандума говорилось о формах государственного устройства этих территорий, а равно и соседних с ними государственных образований. Во второй части – о путях и методах для подавления анархии и большевизма во всех тех государствах и частях, на которые распалась Россия. Приводились доводы в пользу федерации снизу», а также отрицалась необходимость создания единых вооруженных сил (условие, выдвигаемое командованием ВСЮР).
С конца декабря 1918 г. в Одессе начались также совместные совещания представителей четырех наиболее влиятельных на белом Юге организаций: Национального Центра, СГОРа, Союза Возрождения и Совета земств и городов Юга России. По инициативе СГОРа был создан согласительный орган на паритетных началах: от СВР (В. А. Мякотин, граф П.А. Толстой, И. И. Бунаков-Фондаминский), Земско-городского Совета (М.В. Брайкевич, В. В. Руднев, Я.М. Рубинштейн, С. Я. Елпатьевский, Н.В. Макеев) и от Национального Центра (П.П. Юренев, Н.К. Волков) и СГОРа (барон В. В. Меллер-Закомельский, князь Е. Н. Трубецкой, граф В. А. Бобринский, А. М. Масленников, С.Н. Маслов, А. С. Хрипунов, М. С. Маргулиес). На этом одесском «Совете четырех», начиная с 8 января 1919 г., активно обсуждались планы создания «южно-русского правительства», а также «решение вопроса о диктатуре, ее построении (единоличная или тройственная) и ее персональном составе». Созданное по инициативе Шульгина и Пильца «ди-ректориальное» Совещание при генерале Гришине-Алмазове подверглось критике на совещании СГОРа 23 декабря 1918 г. Маргулиес заявлял, что взамен «прикрытия действий генерала вынужденной санкцией двух представителей местного самоуправления» нужно добиться либо «усиления до максимума власти городского головы», либо «создания при военном губернаторе большого Совета под его председательством».
Наиболее подготовленным к утверждению считался оригинальный проект, представленный Союзом Возрождения России и предварительно согласованный с Советом земств и городов Юга России. Предложенный к обсуждению на совещании еще 27 декабря 1918 г. проект предусматривал, что «впредь до образования всероссийского правительства (сведения о создании Российского правительства в Омске, о его программе и статусе в Одессу поступили в середине января 1919 г. и были опубликованы в газетах 19 января. – В.Ц.) на Юге России будет создано временное Южнорусское правительство, распространяющее свою власть на все южные области, освобожденные от большевиков, хотя бы в этих областях существовали ранее краевые правительства». Тем самым предполагалось ограничение суверенитета краевых государственных образований (а в перспективе, возможно, их объединение). Правительство создавалось «путем сговора партий и организаций, стремящихся к созданию Единой России». Носителем верховной власти признавалась Директория (принципиально важный пункт для СВР, настаивавшего на нем еще с весны 1918 г.), состоящая из трех лиц, причем один из них должен быть Главком ВСЮР. Ее временный характер подчеркивался заявлением об обязательной в будущем передаче власти Учредительному Собранию, «которое определит форму государственного устройства России и основные законы». Центральное бюро Совета земств и городов Юга России предложило констатировать, что новая власть «может быть образована не единоличным решением командования Добровольческой армии, а лишь путем открытого, в условиях гласности и под контролем общественного мнения происходящего сговора всех ответственных политических партий и общественных групп». «Общественный сговор – вот та основа, на которой может быть создана действительно сильная власть (14).
19—21 января 1919 г. СГОР рассмотрел проект «общественного сговора» земско-городского Совета и в целом одобрил его. Проект предусматривал весьма демократический способ создания Директории. Она должна быть образована на специально созываемом «Государственном Совещании», «по возможности, немноголюдном», «составленном из лиц, делегируемых краевыми правительствами и краевыми представительными органами, симферопольским Совещанием, Союзом Возрождения России, Национальным Центром, Советом Государственного Объединения России, профсоюзами, кооперативами, торгово-промышленными организациями и политическими партиями». Члены Союза Возрождения настаивали на формировании этого Государственного Совещания на основе представительства от партийных групп (социал-демократов, эсеров, энесов и кадетов), тогда как участие в его работе представителей Академии наук, Поместного Собора Русской Православной Церкви, военного руководства практически исключалось. До тех пор пока созыв всероссийской Конституанты невозможен, следует «санкционировать народное волеизъявление путем созыва в той или иной форме особого представительного собрания». Предполагалось, что южно-русская Директория «примет на себя задачу – в момент установления непосредственной связи с правительствами северной и восточной России – создать путем соглашения с ними Временное Всероссийское правительство, которое и должно будет назначить выборы во Всероссийское Учредительное Собрание». Учредительное Собрание, избранное на основе «всеобщего, прямого, равного и тайного избирательного права», призвано «указать формы государственного устройства России». Этот пункт был первым, принципиально важным для вероятного соглашения СГОРа и ВНЦ с социал-демократическими группами. Однако предложение о созыве нового Государственного Совещания по партийному признаку встретило серьезные возражения со стороны делегатов СГОР и ВНЦ (15).
На заседании 31 января 1919 г. проект дополнили указаниями на то, что Государственное Совещание должно быть созвано «на паритетных началах буржуазных и социалистических групп», и его следует распустить сразу же после утверждения состава Директории, а сама Директория должна быть ответственна только перед Учредительным Собранием. На согласие с этим представителей Одесского отдела ВНЦ повлияло, очевидно, и французское командование в лице полковника Фредамбэра, сторонника, как считали представители российской общественности, «демократических форм правления». Начальник штаба союзных войск в России был убежден, что только при «сговоре между буржуазными и социалистическими элементами», при «объединенном выступлении всей русской общественности можно воздействовать в определенном направлении на общественное мнение» республиканской, «демократической Франции» (16).
Как можно заметить, в проекте, поддержанном СВР, СГОР и Советом земств и городов, сочетались три принципа создания власти – общественно-партийный (власть образуется путем «сговора всех общественных течений»), территориально-представительный (власть создается на основе признания ее верховенства существующими государственными образованиями белого Юга), и административно-деловой (кабинет министров создается из «людей дела», гарантированное представительство во власти получают представители армии). Подобное сочетание могло гарантировать определенную устойчивость «южно-русской власти». Использование Государственного Совещания в качестве учредительно-санкционирующей структуры, основанной на смешанном представительстве, было уже апробировано в Челябинске и Уфе в 1918 г. и впоследствии признавалось вполне легитимным путем формирования власти. В предлагаемой одесскими политиками модели власти, в общем, не было принципиальных отличий от модели, созданной в Уфе в сентябре – октябре 1918 г. Коллегиальный и коалиционный характер управления считался наиболее удобным в условиях, требующих согласования различных политических интересов. Но время коалиций и коллегий, как оказалось, для белого Юга уже миновало. Востребованной среди лидеров Белого движения становилась «единоличная власть, опирающаяся на лояльные общественные круги» (идея Национального Центра), а не «общественная власть, основанная на соглашении различных общественных сил».
Директориальный вариант управления стал основой для другого проекта государственных преобразований, предлагавшегося в качестве альтернативы уже сложившемуся на Кубани аппарату Особого Совещания при Главкоме ВСЮР. Предполагалось либо создать дополнительные «центры власти» Белого движения (т. н. децентрализовать управление), либо ограничиться созданием Совета при командующем французскими экспедиционными силами, ответственного за осуществление гражданской власти. В случае принятия директориального принципа Деникину гарантировались «неограниченные права в армии, в том числе и право, которое по Полевому Положению принадлежало Государю – право назначения и увольнения высшего командного состава». Данное предложение так и не было принято, поскольку представители СВР и земско-городского союза выступили за «предоставление всей директорской тройке, а не одному военному члену Директории права назначения корпусных и дивизионных командиров».
СГОР, в общем, не стремился к тому, чтобы в обязательном порядке сохранить имеющиеся центры управления и поддержать военную власть только потому, что она фактически существует (этим отличался Национальный Центр). Изменения предполагалось начать с реорганизации местной власти. Еще 26 декабря 1918 г. в Совете обсуждался проект «замены единоличной власти назначенного Деникиным военного губернатора коллегиальной властью (Директорией) в лице означенного губернатора и двух представителей общественных кругов», каковыми могли быть городской голова и председатель уездной земской управы (Брайкевич и Бутенко). Позднее именно такой вариант станет основой для созданного полковником Фредамбэром Совета обороны. Помимо этого проекта, Маргулиесом был разработан план образования Юго-западного правительства. Следовало убедить Главкома ВСЮР «согласиться на образование Южнорусского правительства, при котором министры военный и иностранных дел будут общие… на месте же в Одессе будут товарищи министров военного и иностранных дел с широкими полномочиями и правом самостоятельного решения неотложных вопросов совместно с местным правительством (такая самостоятельность объясняется частым перерывом телеграфных сообщений – нередко 3–4 раза в неделю и трудностью сообщения морем – рейс в два конца отнимает 10–12 дней)». «Не представляется возможным обращаться за указаниями в Екатеринодар по ряду срочных вопросов, возникающих на месте при трудности сношений с Кубанью». Самое важное в проекте Маргулиеса заключалось в оценке способа формирования власти: «Нужно, чтобы все министры назначались по соглашению этих 4 организаций (СВР, СГОР, ВНЦ, Союз земств и городов Юга России), кроме военного и иностранных дел, которые назначаются по соглашению с Деникиным».
Проект Маргулиеса несколько раз обсуждался в январе 1919 г. на заседаниях Бюро СГОР, но поддержки не получил. Приглашенный на заседания профессор, государствовед П. И. Новгородцев, назвал его проект «властью, на принципе федерации», предлагая, со своей стороны, поддержать «диктатуру Деникина». По его мнению, «с научной точки зрения, проект содержит в себе один большой дефект, а именно: избрание министров избирательными собраниями (имелись в виду общественные организации. – В.Ц.), а не назначение их главой правительства. Подобная конструкция власти не только не имеет прецедента в истории, но и теоретически признается крайне нежелательной… хотя в проекте и не упоминается название строя нового правительства, но таковым несомненно является строй федеративный, а это не только нарушает принцип единства власти в России, ныне проводимый всеми государственно мыслящими политическими партиями, но и затруднит в будущем работу по воссозданию России. Между тем для идеи федерации в настоящее время в России не создались еще такие благоприятные условия, так как истинная федерация исторически всегда идет под лозунгом объединения отдельных разрозненных частей, у нас же пока, к сожалению, наблюдается обратное явление, и притом весьма своеобразное по существу, а именно не федерация отдельных сложившихся более или менее государственных организмов, а федерация наций, чему также в истории не было еще примера… идея федерации вряд ли осуществима в России, по ряду исторических и социальных причин и даже Англия, наиболее, казалось бы, подготовленная к переходу на федеративный строй и охотно допускающая федеративное устройство в своих колониях, все же до сего времени не решается сделать этого шага».
Как убежденный сторонник принципа «децентрализации власти» путем создания новых властных центров (хотя бы и удаленных друг от друга), но, одновременно с этим, сохранения полномочий генерала Деникина как верховного руководителя южнорусской власти, на заседании бюро СГОРа 15 января 1919 г. выступил будущий глава управления продовольствия Особого Совещания С.Н. Маслов. В развернутом докладе он стремился обосновать проект создания на Юге России «особого местного правительства», при условии, что «вся законодательная власть остается по-прежнему за Главнокомандующим Добровольческой армии», а «в области гражданского управления Главнокомандующий назначает в качестве своего представителя особое полномочное лицо (главноначальствующего гражданской частью), при котором учреждается Совет управляющих частями управления, приглашаемых и увольняемых указанным представителем генерала Деникина». «Главноначальствующий гражданской частью» получает право «назначения и увольнения всех служащих в гражданских ведомствах», «издания инструкций в развитие существующих законов», «распоряжения кредитами». Ряд положений данного проекта, получившего поддержку также со стороны Новгородцева и Е. Трубецкого, нашел отражение в последующей административно-законодательной практике ВСЮР при введении должности Главноначальствующего Области. Однако по оценке Маргулиеса ничего принципиально нового, по сравнению с дореволюционным «первым томом Свода законов Положения о генерал-губернаторах» проект Маслова не содержал и вряд ли мог быть применим в быстро менявшихся условиях революции (17).
Проекты введения «директориальной формы власти» расходились также с планом создания власти, предложенным Национальным Центром, настаивавшем на принципе единоличной власти (военной диктатуры) в условиях войны. Одесское отделение Национального Центра, в отличие от его руководящих структур (екатеринодарского правления), вынуждено было согласиться с проектом СВР и СГОРа, но при этом определенно заявило о необходимости отдельного представительства в Государственном Совещании (если оно состоится) делегатов от Добровольческой армии. План, предложенный местным отделом Центра, сводился к введению должности «Наместника», назначаемого Главкомом. При нем следовало создать деловой кабинет, в работе которого участвовали бы «представители всех отделов Особого Совещания». Введение данной структуры позволяло уйти от «коллегиальности» и могло бы обеспечить непосредственное взаимодействие с Екатеринодаром (18). Следует отметить, что планы создания органов южнорусской власти строились в контексте общего плана создания в Одессе нового центра «белой государственности», альтернативного Екатеринодару и Ростову-на-Дону. Не случайно на одном из совещаний общественных организаций было принято решение обратиться к Деникину с просьбой перенести Ставку ВСЮР в Одессу или, хотя бы, прибыть в город самому, чтобы войти в состав предполагаемой Директории.
Однако Главком ВСЮР не только не переехал в Одессу, но и категорически запретил создание там каких-либо правительственных структур: «Деникин не допускает мысли об образовании особой самостоятельной власти в Одесском районе и отрицает возможность организации ее путем общественного сговора». Прибывшим в Екатеринодар делегатам Бюро СГОРа (Маслову, князю Е. Трубецкому и Хрипунову) Деникин поставил в упрек телеграмму члена Совета В. Я. Демченко, отправленную в штаб Добровольческой армии и безапелляционно утверждавшую, что «Совет уже предрешил вопрос об организации в Юго-Западной части России особой краевой власти, основанной на федеративных началах и не стоящей в подчинении Добровольческой армии». Лишь после заверения Трубецкого, что Демченко не уполномочен делать каких-либо заявлений от имени СГОРа, недоразумения разъяснились и Главком ВСЮР заявил, что он, в принципе, «не отрицает целесообразности известной децентрализации и готов признать при командующем войсками в г. Одессе генерале Санникове совещательный орган из местных общественных деятелей». Но при этом предупреждал: «Какая-либо иная форма власти, не основанная на признании суверенитета Добровольческой армии, может привести в будущем к ряду нежелательных недоразумений и затруднит процесс воссоздания Единой России». Через год, в феврале – марте 1920 г., под влиянием неудач на фронте и необходимости «сотрудничать с казачеством», Деникин все же стал поддерживать идею власти, основанную на «общественном сговоре» (19).
Переговоры в рамках «Совета четырех» в конце концов «зашли в тупик». В итоговой резолюции представители Национального Центра отметили, что создание «коллегиальной власти… не может привести к спасению России» и для успеха борьбы с большевизмом необходима «сильная военная власть и правильная дисциплина всех классов». Военному командованию должны были быть «предоставлены чрезвычайные полномочия временного характера». В области проведения реформ следовало принять программу «широких демократических преобразований, с уничтожением сословных различий, с глубоко идущими социальными реформами, с широкой децентрализацией управления».
Группа Союза Возрождения России более скептически оценивала результаты переговоров, оставаясь при убеждении, что «попытки военного командования осуществлять государственную власть без организации южнорусской власти путем общественного сговора… ни в коем случае не могут дать благоприятных результатов и могут оказаться даже гибельными для возрождения России». «Союз должен решительно противодействовать этим тенденциям и подготовлять условия, при которых возможно было бы возникновение приемлемой для широких кругов населения и чуждой всяких реставрационных замыслов государственной власти». Совет Государственного Объединения также констатировал «наличность непримиримого разногласия в вопросе о южнорусской власти» и отмечал, что по аграрному вопросу между договаривающимися организациями «не обнаружилось непримиримых разногласий, которые не могли бы быть устранены при дальнейшем совместном обсуждении этого вопроса, какового, однако, не последовало».
Переговоры в Одессе подтвердили, что при сходстве принципиальных позиций в отношении признания учредительно-санкционирующего характера будущей российской Конституанты и признания «всеобщего избирательного права», расхождения существовали по вопросу о форме организации временной власти. ВНЦ окончательно перешел на точку зрения поддержки единоличной диктатуры, тогда как СВР отстаивал необходимость коллегиальной Директории с неограниченными полномочиями. Формально разногласия преодолеть не удалось. Правление Центра констатировало: «левые группы (СВР и Союз земств и городов. – В.Ц.) самую возможность переговоров поставили в зависимость от признания Национальным Центром директориальной формы власти и таким образом контакт с этими политическими течениями оказался автоматически и по их инициативе прерванным» (20).
Но пока шли споры о власти, французское командование объявило в «одесской зоне» осадное положение и перешло, как отмечалось выше, к сосредоточению всей власти у военного союзного руководства. Российская «общественность» оказалась в положении «совещательного органа», представленного «Комитетом обороны и продовольствия». Не отрицая приоритета власти французов в оперативном отношении, Деникин отрицал возможность полного подчинения французской администрации, настаивавшей на предоставлении французскому генералитету «единого высшего командования». Главком ВСЮР отверг также предложение об «организации твердой местной власти, пользующейся известной самостоятельностью и, хотя подчиненной Особому Совещанию при Добровольческой армии, но действующей в полном контакте и под руководством французского командования». Деникин отверг также предложение французов о формировании бригад-«микст», но согласился с необходимостью «скорейшего свидания» с генералом Вертело («для выяснения путем личной беседы ряда неотложных вопросов и недоразумений в области взаимоотношений Добровольческой и союзной армий»). Еще 13 февраля 1919 г., на заседании Особого Совещания Главком ВСЮР огласил перед собравшимися свое отношение к требованиям французов. Отметив, что между союзниками (Англией и Францией) не замечается сколько-нибудь «определенного плана» в отношении действий в России («Главы правительств за активную помощь России, Палаты и общественное мнение поддаются трудной обработке, агенты на местах ведут свою политику»), Деникин прочитал свой ответ генералу Вертело, подчеркнув фразу: «В разрушении Великого Русского дела участия принимать не желаю» (21).
По «иронии истории» в день эвакуации Одессы, 24 марта 1919 г. в Екатеринодаре был обсужден и принят проект «Соглашения с французским командованием по гражданскому управлению в Одесском районе», а также разработанная под руководством начальника управления внутренних дел Чебышева «Схема основных положений временного гражданского управления в зоне французского командования». Предполагалось, что «по взаимному соглашению» между Главкомом ВСЮР и Главкомом союзных войск на Юге России будет назначен «Заведующий гражданской частью». Он подчинялся Главкому ВСЮР непосредственно и получал указания через посредство начальников управлений Особого Совещания. При заведующем предполагалось создание Политического Совещания, в состав которого должны были войти «представители политических организаций, для предварительного обсуждения принципиальных вопросов местного характера в интересах всестороннего освещения их в общественном смысле». Члены Совещания «приглашались» в его состав Главкомом союзных войск, но – по представлению Заведующего гражданской частью. Если Совещание можно было бы считать аналогом представительной власти, то назначаемые Заведующим (с согласия Главкома ВСЮР) особые уполномоченные («для заведывания отдельными отраслями гражданского управления») могли бы стать правительством (Совет управляющих отделами). В состав Совета и Совещания вводился также Командующий русскими войсками. В одесской зоне должны были действовать законы Главного Командования ВСЮР, все должностные лица подчинялись Заведующему гражданским управлением, а возникавшие с союзными войсками конфликты должны были решаться при посредничестве Главкома ВСЮР. Важность проекта состояла в том, что практически вся гражданская власть в крае принадлежала представителям ВСЮР, несмотря на наличие союзного военного командования (22).
«Одесские проекты» создания «южно-русской власти» интересны только с теоретической точки зрения, как итог эволюции идеи создания временной всероссийской власти на коллегиальной и коалиционной основе, призванной консолидировать различные общественно-политические организации и краевые образования. Оказалось, что помимо левоцентристского СВР идеи коллегиальной власти стали неожиданно близки правоцентристскому СГОРу, многие члены которого на протяжении 1918 г. отстаивали идеи конституционной монархии. И лишь Национальный Центр продолжал отстаивать приоритеты единоличной власти в форме военной диктатуры. Но ни один из предлагаемых проектов не был реализован. После событий «омского переворота», установления власти Верховного Правителя и Главкома ВСЮР, в Белом движении возобладала идея создания власти «сверху», а не «снизу». До конца 1919 г. вся эволюция государственного строительства происходила на уровне административно-бюрокоратических структур, а отношение к представительной власти строилось на основе только ее возможного использования для поддержки правительственного курса.
1. ГА РФ. Ф. 5936. Оп. 1. Д. 257. Лл. 4 об. – 5; La Cause Commune. Общее дело, Париж, № 35, 19 февраля 1919 г.
2. Очерк взаимоотношений Вооруженных Сил Юга России и представителей Французского командования, Екатеринодар, 1919 г., с. 7–8; Маргулиес В. Огненные годы (материалы и документы по истории гражданской войны на Юге России), Берлин, 1923, с. 6–7.
3. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 1. Д. 14. Л. 21; Ф. 5881. Оп. 2. Д. 535. Лл. 117, 119; Маргулиес М. С. Год интервенции, Кн. 1 (сентябрь 1918 – апрель 1919 г.), Берлин, 1923, с. 109–110; Астров Н. И. Воспоминания // Библиотека-фонд «Русское Зарубежье». Ф. 7. Д. 12. Лл. 90–91.
4. Очерк взаимоотношений Вооруженных Сил Юга России и представителей Французского командования, Екатеринодар, 1919 г., с. 11.
5. Маргулиес В. Огненные годы. с. 7–8; Санников А. С. Одесские записи // Вопросы истории. № 6, 2001, с. 92.
6. ГА РФ. Ф. 6179. Оп. 1. Д. 37. Лл. 15–17; Ф. 5936. Оп. 1. Д. 257. Лл. 8–9; Ф. Varia. Оп. 1. Д. 127. Л. 37–37 об.; Лукомский А. С. Воспоминания, т. 2, Берлин, 1922, с. 297–302.
7. ГА РФ. Ф. 6179. Оп. 1. Д. 37. Лл. 15–17; Ф. 6396. Оп. 1. Д. 41. Лл. 9 об. – 10; Очерк взаимоотношений Вооруженных Сил Юга России и представителей Французского командования, Екатеринодар, 1919 г., с. 19–23; Санников А. С. Указ, соч., с. 95, 98; Изместьев Ю.В. Указ, соч., с. 227–228.
8. Южные ведомости, Симферополь, № 66, 27 марта 1919 г.; Маргулиес В. Огненные годы. с. 22–23; ГА РФ. Ф. 6179. Оп. 1. Д. 37. Л. 15; Санников А. С. Указ, соч., с. 100.
9. Южные ведомости, Симферополь, № 69, 30 марта 1919 г.; ГА РФ. Ф. 6179. Оп. 1. Д. 37. Лл. 20–22.
10. ГА РФ. Ф. 6179. Оп. 1. Д. 37. Л. 10; Маргулиес В. Огненные годы. с. 39, 44; Санников А. С. Указ, соч., с. 100–101.
11. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 272. Лл. 18–19; Маргулиес М. С. Указ. соч. Кн. 2, с. 73.
12. ГА РФ. Ф. 6179. Оп. 1. Д. 37. Л. 21; Библиотека-фонд «Русское Зарубежье». Ф. 7. Оп. 1. Д. 11. Л. 8.
13. Мякотин В. Россия и союзники // Грядущий день, апрель 1919 г., с. 4.
14. Маргулиес М. С. Указ. соч. Кн. 1, с. 112, 120–121, 125, 148; Мякотин В. А. Из недалекого прошлого // На чужой стороне, Прага, 1924, кн. V.; Санников А. С. Указ, соч., с. 95–96.
15. Южные ведомости, Симферополь, № 36, 15 февраля 1919 г.; ГА РФ. Ф. Varia. Оп. 1. Д. 127. Л. 16а; Маргулиес М. С. Указ, соч., т. 1, с. 192–193.
16. ГА РФ. Ф. Varia. Оп. 1. Д. 127. Лл. 4–4 об.; 33 об.
17. ГА РФ. Ф. Varia. Оп. 1. Д. 127. Лл. 1–1 об.; 8—15; Маргулиес М. С. Указ. соч. Кн. 1, с. 125, 164.
18. Библиотека-фонд «Русское Зарубежье». Ф. 7. Оп. 1. Д. 11. Лл. 40–45.
19. ГА РФ. Ф. Varia. Оп. 1. Д. 127. Лл. 6 об. – 7; 48–48 об.
20. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 260. Лл. 31–32; Д. 230. Лл. 6 об. – Деникин А. И. Очерки русской смуты, Берлин, 1926, т. V, с. 24; Астров Н. И. Воспоминания // Библиотека-фонд «Русское Зарубежье». Ф. 7. Д. 12. Лл. 139–141.
21. Мякотин В. Банкротство. Россия и союзники // Грядущий день, Одесса, апрель 1919 г. с. 2–5; ГА РФ. Ф. Varia. Оп. 1. Д. 127. Л. 65; Астров Н.И. Указ. соч. Л. 143.
22. ГА РФ. Ф. 5955. Он. 1. Д. 3. Лл. 24–26 об.
Глава 4
Организация управления на Северном Кавказе в 1918–1919 гг.
После занятия территории Ставропольской губернии части ВСЮР вступили в предгорья Кавказа на территорию Кабарды, Осетии, Ингушетии, Чечни и Дагестана. К началу 1919 г. здесь уже существовало несколько государственных образований, как советских, так и антибольшевистских по своей политической позиции. Стремление к «национально-культурному самоопределению», несомненный рост популярности структур местного самоуправления в 1917 г. способствовали созданию здесь разнообразных органов власти. Комиссаром Временного правительства в Терской области, а впоследствии первым выборным атаманом терского казачества стал бывший член Временного Комитета Государственной думы М. А. Караулов (избран 1-м Войсковым Кругом 13 марта 1917 г.). 9 марта 1917 г. был создан Временный гражданский исполнительный комитет Дагестанской области. В русле популярной в 1917–1918 гг. тенденции избрания Национальных Советов 14 марта съезд чеченского народа избрал Национальный Совет во главе с присяжным поверенным А. Мутушевым. В состав Совета вошли будущие политические противники – А. Шерипов и Т. Чермоев. Значительным авторитетом в Совете пользовался шейх Дени Арсанов, занимавший также должность правительственного комиссара в Грозненском округе (1).
Наряду с тенденцией к «национальному ограничению» очевидной была и тенденция к межнациональному сотрудничеству. Значительным событием в истории региона стало открытие 14 мая 1917 г. во Владикавказе I съезда горских народов (около 300 делегатов). Работа съезда завершилась принятием Конституции Союза объединенных горцев Северного Кавказа и Дагестана. В руководящие структуры Горской республики вошли представители горской интеллигенции: А. Чермоев – нефтепромышленник из Чечни, кабардинский коннозаводчик П. Коцев, ингуш В. Джабаргиев, председатель съезда Б. Шаханов из Балкарии, И. Гайдаров (член 3-й Государственной Думы, социал-демократ), Р. Капланов, Н. Тарковский. Муфтием Северного Кавказа был избран Нажмутдин Гоцинский, известный духовный лидер мусульман в Дагестане. Нельзя не отметить, что в 1917 г. стремление к «национальному самоопределению» еще не переходило рамок автономной модели. Съезд выразил поддержку Временному правительству и провозгласил – «в видах обеспечения мирного сожительства всех народов Кавказа и России – сплочение горцев Кавказа для зашиты и упрочения завоеванных революцией свобод, проведение в жизнь демократических начал и защиту общих для всех горских племен политических, социальных и культурно-национальных интересов». Будущее государственное устройство России определялось как «федеративная демократическая республика», в составе которой будет обеспечено «автономно-федеративное устройство горцев Кавказа и их общественно-правовая жизнь» (2). Выступивший на съезде М. А. Караулов подтвердил готовность Временного правительства обеспечить горцам автономию: «Настала пора, когда и вы, горцы, имеете возможность устроить свою жизнь так, как вы сами этого хотите. Казаки уже не будут вмешиваться в ваши дела. Они решили теперь устраивать только свою судьбу».
Следующим шагом в национально-государственном строительстве на Северном Кавказе стало декларативное провозглашение Юго-Восточного Союза казачьих войск, горцев Кавказа и вольных народов степей во главе с донским атаманом А. М. Калединым. Союз фактически должен был установить новый порядок управления в регионе с перспективной целью «достижения скорейшего учреждения Российской Демократической Федеративной Республики с признанием Членов Союза отдельными ее штатами». Однако параллельно идущие процессы национального размежевания продолжались. Во Владикавказе было образовано Временное Терско-Дагестанское правительство во главе с Карауловым. В сентябре 1917 г. началось создание Северокавказского имамата во главе с Гоцинским, провозглашенным в ауле Ведено имамом Чечни и Дагестана (3).
После падения Временного правительства Союз горцев уже обсуждал вопрос о возможности создания независимой Горской Республики. В декабре 1917 г. ЦК Союза приняло резко антибольшевистскую декларацию, отмечавшую: «Падение Временного правительства под ударами большевиков оставило страну без общепризнанной власти… Ясно, что при настоящих условиях центр бессилен создать порядок, что организация власти должна начаться на местах, чтобы затем местные Правительства могли создать твердую и авторитетную власть, способную осуществить свои обязанности. Народы Терско-Дагестанского края не могли не стать на этот путь, на котором их опередили все соседние области». 19 ноября 1917 г. на совместном заседании Терского Войскового правительства и ЦК Союза горцев было фактически решено разделить Терскую область на две части. Шесть отделов, населенных горцами, были объявлены «автономным штатом Российской Федеративной Республики» во главе с Горским правительством, а Терскому казачьему войску отошли четыре отдела, населенные казаками.
Существенно обострились отношения между горцами и казаками после убийства шейха Арсанова, разорения ряда аулов (Толстой-Юрт, Новый Юрт) и терских станиц (Кохановской, Червленной, Фельдмаршальской, Ильиновской). Был убит Караулов, погиб и его заместитель Л. Е. Медяник. Попытки создать объединение казаков и горцев на антибольшевистской основе на рубеже 1917–1918 гг. оказались неудачными (4). Состоявшийся в Моздоке 25–31 января 1918 г. I съезд народов Терской области фактически узаконил введение в крае советской власти. В это же время, 15 января 1918 г., в Урус-Мартане состоялся 2-й съезд чеченского народа, избравший меджлис во главе с А. Мутушевым, в состав которого вошли духовные и светские лица (шейх Белухаджи, И. Чуликов). Было подтверждено решение о создании в Чечне теократического государства, высшая власть в котором принадлежала бы Совету улемов. Положение осложнилось после отставки Мутушева и выхода из состава меджлиса группы депутатов во главе с А. Шериповым. По его инициативе в с. Гойты прошел «альтернативный» Съезд чеченского народа, объявивший о создании Чеченского Народного Трудового Совета (Гойтинский Совет) (5).
В течение 1918 г. усиливались позиции Горского правительства, чему способствовало его очевидное стремление к сотрудничеству с иностранными государствами и, прежде всего, со странами Четверного Союза. После подписания Брестского мира Союз объединенных горцев Северного Кавказа и Дагестана обратился к ним с просьбой о дипломатическом признании. 11 мая 1918 г., в Батуми министром иностранных дел Г. Бамматовым была опубликована декларация о независимости Горской республики, территория которой становилась своего рода «кордоном» между Закавказскими республиками и российскими областями: «Границы, какие имели области и провинции Дагестана, Терека, Ставрополя, Кубани и Черного моря в бывшей Русской Империи, с запада – Черное море, с востока – Каспийское море, на юге – границу, подробности которой будут определены по соглашению с Закавказским правительством» (6). Т. Чермоев обратился к Турции за военной помощью, и в конце мая 1918 г. турецкий генерал Иззет-паша был назначен командующим войсками Горского правительства, а в июне на территорию Дагестана начался ввод турецких войск. Геополитические планы Османской Империи (создания исламского государства под протекторатом Стамбула), казалось, начали осуществляться. 10 октября в Дербенте прошла церемония присяги Союзу объединенных горцев Северного Кавказа и Дагестана.
В то же время, в мае 1918 г., на 3-й сессии съездов народов Терской области, происходившей под контролем «социалистического блока», была принята позиция Шерипова, потребовавшего «земельного передела»: «Казаки живут на чужих землях, награбленных у горцев царскими генералами… армия безземельных горцев не может оставаться больше в рабском состоянии покоя». Терская советская республика объединяла в единое целое как терское казачество, так и кавказские области. Причем положение казачества оказалось, по существу, зависимым от удовлетворения интересов (прежде всего, земельных) горских народов. Политика «расказачивания» на Тереке сопровождалась ликвидацией и переселением станиц. 3-я сессия утвердила решение о наделении горцев землей и о переселении казачьих станиц (Тарской, Сунженской, Аки-Юртовской, Фельдмаршальской) в Пятигорский отдел. Начавшееся «переселение», проходившее крайне тяжело для казачества, стало «сигналом» к восстанию (7).
Восставшие захватили г. Моздок и создали здесь «Временное Военное правительство казаков и крестьян Терского края». Восстание казаков определило соотношение сил, сохранявшееся почти неизменным на протяжении гражданской войны на Северном Кавказе в 1919–1920 гг. Горцы Ингушетии, Чечни и Дагестана в большинстве своем поддерживали советскую власть. Большинство же терских казаков восстало против большевиков. Совместно с казаками выступила и часть русского крестьянского (иногороднего) населения. 17 июня 1918 г. сформировавшийся в Моздоке Отдельный казачье-крестьянский комитет во главе с бывшим членом Пятигорского Областного Народного съезда казаком-осетином Г. Ф. Бичераховым предъявил местному совету рабочих и солдатских депутатов ультиматум с требованием разоружить отряды красной гвардии. Восстанию способствовала предварительная подготовка станичных подразделений, проведенная полковником С. Г. Бочаровым. Советская власть в Моздоке была ликвидирована, и Г. Бичерахов провел здесь 20–23 июня съезд казачье-крестьянских советов Моздокского, Кизлярского и Сунженского отделов, а также станицы Новопавловской Пятигорского отдела. Съезд не признал власть Терского совнаркома и провел выборы в Терский Казачье-крестьянский совет, который вскоре возглавил Бичерахов. Нужно учитывать и тот факт, что до решения Моздокского съезда представители терского казачества входили в состав Терского народного совета и разорвали с ним отношения лишь после провала советской аграрной политики.
Казачье-крестьянский совет издал воззвание «От станицы до станицы, от села до села и во все хутора и поселки», в котором, обличая большевистскую партию («бандиты, засевшие в городских совдепах и называющие себя большевиками, объявили поход на хлебороба-казака и крестьянина», «областной совет народных комиссаров, обязанный стоять на страже интересов трудового народа, поддерживает грабителей»), заявляли о демократической политике и совместном противодействии «бандам грабителей» («все мы, казаки и крестьяне, в поте лица своего добывающие хлеб свой, должны стать дружной стеной на защиту своих очагов… все хлеборобы Терской области, Ставропольской губернии, Кубанской области – братья между собою… с нами трудовое население наших соседей – горцев»). Совет заявлял о «начале борьбы за сохранение и укрепление всех завоеваний революции, которым преступная политика народных комиссаров готовит неизбежную гибель». При организации местной власти Казачье-крестьянский совет декларировал, что «управление отделами, округами и селениями края… остается в руках тех демократических органов власти, которые образованы в них на основании конституции 3 марта с. г.» (т. е. в руках местных советов, но без большевиков. – В.Ц.).
Активными союзниками восставших терцев стали повстанцы в Кабарде (опираясь на офицерское подполье г. Нальчика и кадры Кабардинской дивизии, сопротивление здесь возглавил полковник Заур-Бек Даутоков-Серебряков) и Осетии. Серебряков 20 августа опубликовал «Программу Кабардинской революционной партии Свободная Кабарда», в которой заявлялось, что «Кабарда должна устраивать свою жизнь на основах самоопределения, без угрозы штыков». Партия выступала «в защиту темного, неграмотного, запуганного простого народа, не знающего своих прав, полученных свободой». При этом «князья и дворяне, которые желают народу блага, обязаны присоединиться к нам», а «тех из них, кто вздумает становиться нам поперек дороги, партия объявит врагами Кабарды и предаст беспощадному народному суду». Помимо Окружного Народного Совета (Совет независимой Республики Кабарды) предполагалось также создание Национального Кабардинского Совета. «Раздел земли, выборная народная власть, сельские советы и комиссары остаются», однако «в селениях, где таковые причинили обществу вред, они должны быть переизбраны».
Окончательное формирование антибольшевистской системы управления в «казачье-крестьянском крае» произошло на Чрезвычайном съезде казаков и крестьян, состоявшемся в Моздоке 12 сентября 1918 г. На нем было образовано Временное Народное правительство Терской Республики, объявленное «законной властью для всего Терского края». Правительство носило коалиционный характер: «Делегированные члены от всех групп населения, которые принимают участие в казачье-крестьянском движении, пропорционально численности каждой данной группы». Полномочия Народных Советов в отделах принимали избранные «отдельские комиссары», утверждаемые Казачье-Крестьянским Советом, а «управление станиц, селений и хуторов оставалось без изменения». Отдельным пунктом значилось: «Приветствовать вступление на Казачье-Крестьянскую территорию Добровольческой армии генерала Алексеева и партизанского отряда войскового старшины Бичерахова, вливающих в Терский край новых бойцов для объединения с казачье-крестьянской народной армией в деле борьбы за истинную народную власть и для отражения внешнего врага, надвигающегося на Терскую землю (большевиков и германо-турецких войск. – В.Ц.).
В свою очередь, 3 октября 1918 г., уполномоченное Чрезвычайным съездом Временное Народное правительство приняло декларацию «К народам Терского Края», утвердившую основные принципы организации временной власти (до 5-го Народного съезда). Правительство «всенародно заявляло», что оно «сосредоточивает в своих руках всю полноту Государственной власти в Крае, опираясь на Национально-территориальные советы и городские самоуправления». В отношении политического устройства подтверждалась «солидарность со всеми Народными правительствами, образовавшимися на других частях Российской Земли и стоящими на платформе Народного движения за единство России и Всероссийское Учредительное Собрание». «Временное Народное правительство Терской Республики будет стремиться к совместным с ним действиям для восстановления единой Российской демократической и федеративной республики». «Для скорейшего восстановления порядка и охранения прав граждан» правительство «приступило к созданию постоянной армии, суда и милиции». Провозглашалось проведение «всеобщих, прямых, равных и тайных выборов» в органы «местного, окружного и краевого самоуправлений», восстановление «насильственно распущенных большевиками демократических дум», восстановление «гражданских свобод». В области национальной политики заявлялось о «восстановлении мира между народностями Терской Республики» посредством создания коалиционных политических структур («все острые вопросы, вносящие кровавый раздор в семью трудовых народов Терской земли, должны быть разрешаемы путем мирных соглашений в общекраевых органах Народной Власти»). Земельный вопрос, бывший наиболее острым в межнациональных отношениях, должен был решаться на основе постановления Всероссийского Учредительного Собрания 6 января 1918 г., а все спорные вопросы следовало решать «путем сговора национальных и бытовых групп». Органы судебной власти основывались на органах «Народного суда сообразно правовоззрению народов края», а сама организация суда «принадлежала национальным Народным Советам».
Таким образом, в своих политических декларациях терские казаки и крестьяне не выходили за рамки типичных для периода 1917–1918 гг. заявлений о борьбе против большевиков, но не против «народной власти» и «демократической политики». Сотрудничество с Добровольческой армией не предполагало отказа от «революционных лозунгов». Подтверждалась и «союзническая ориентация»: «Уже наши верные союзники – англичане и французы – и на западе Европы, и на севере России, и на юге – в Палестине и Персии – наносят один за другим последние решительные удары нашим врагам германо-туркам» (8).
Контакты с восставшими казаками поддерживали также партизаны войскового старшины А. Г. Шкуро и бойцы отмеченного в декларации Чрезвычайного съезда отряда Лазаря Бичерахова (брата Георгия Бичерахова). Л. Ф. Бичерахов подошел к Петровску от Баку, где совместно с английскими экспедиционными частями генерала Денстервилля оборонял город от турецких войск. Опасаясь быстрого роста турецкого влияния в регионе и стремясь к установлению собственного контроля на Кавказе (нефтепромыслы в Грозном и Баку), английское командование поддерживало действия повстанцев деньгами, вооружением и техническими средствами (автомобили, радио). В качестве знамени отряда Бичерахов использовал трехцветный российский флаг, перевернутый красной полосой вверх. Эмиссары британской военной миссии во Владикавказе смогли установить контакты не только с Моздокским правительством, но и с командованием Добровольческой армии. Контакты поддерживались с помощью радиостанции, полученной повстанцами от англичан, и средствами авиации (на самолете из Добрармии перелетел генерал-майор И. Н. Колесников). По оценке штаба Деникина, «ведя борьбу с нашим общим врагом, терское казачество значительно облегчает выполнение Добровольческой армией своих задач».
24 июля 1918 г. повстанцы заняли Владикавказ, однако под давлением превосходящих сил красной гвардии были вынуждены оставить столицу Терского казачества через 11 дней. После этого военные действия перешли в район Грозного, бои за обладание которым шли три месяца. Части казачье-крестьянской армии не смогли взять город и отступили в Дагестан, к Петровску. Фронт держался по линии Владикавказской железной дороги – от Моздока до Петровска, с опорой на центральный ж. д. узел ст. Прохладную. Вместе с армией в Дагестан выехало Временное Народное правительство Терской республики. В октябре 1918 г. председателем Казачье-крестьянского совета был избран полковник Н. А. Букановский, возглавлявший до этого казачью фракцию Областного Народного Совета. После полного разрыва с советской властью Букановский стал командиром 1-го Горско-Моздокского полка и вскоре погиб в бою. На Моздокской линии активно действовал отряд под командованием будущего терского атамана Вдовенко. В начале ноября несколько отрядов казачье-крестьянского фронта (кадры Апшеронского и Ширванского пехотных полков, Сводный Терский отряд из казаков и кабардинцев) под командованием полковника Б. Н. Литвинова прорвались с боями через Кабарду на соединение с Добровольческой армией. Вместе с ними выступили Заур-бек Серебряков и представитель Добрармии на Тереке генерал-майор Д. Ф. Левшин. В Осетии остались и продолжали вести борьбу отряды полковника Б. Хабаева (будущего Правителя Осетии в 1919 г.) (9).
Оказавшись на территории Дагестана, большую часть которого контролировало Горское правительство, военно-политическое руководство казачье-крестьянского фронта вступило с ним в союзные отношения (командир 1-го Дагестанского конного полка князь Нух бек Тарковский еще в августе заключил соглашение о совместных военных действиях против советской власти с Л. Бичераховым). 8 декабря 1918 г. Временное Народное правительство передало свои полномочия Казачье-крестьянскому совету, который в свою очередь передал полномочия генералу Колесникову, объединившему военную и гражданскую власти. 10 декабря между уполномоченными представителями Горского правительства (А. Чермоевым и П. Коцевым) и уполномоченными Временного Военного правительства казаков и крестьян Терского края (К. И. Сапроновым и Ф. М. Киреевым) был заключен договор, согласно которому «казаки и крестьяне Терского края, признавая общность интересов экономических, политических и государственных с Горскими народами Кавказа, вошли в Союз этих народов и на основах пропорциональных участвовали в органах народного представительства и управления Республики Союза». Объединение казачье-крестьянского и горского правительств предусматривало, что «освобождающаяся из под большевистской власти территория поступает под управление ныне реорганизуемого коалиционного Правительства Союза, составленного из лиц, имеющих вотум народного доверия». Коалиционный характер создаваемой системы управления поддерживался союзным командованием, выступавшим в качестве посредника между горцами и казаками.
Важнейший пункт о подчинении вооруженных сил был решен в пользу союзного командования («главное командование всеми вооруженными силами… вверяется представителю держав согласия на все время операции против большевиков»). Казачье-крестьянские отряды генерала Колесникова должны были снабжаться британским командованием. Таким же образом должен был решаться и земельный вопрос: «Если по каким-либо причинам горцам и казакам не удастся прийти к добровольному разрешению земельного вопроса между ними, то сей вопрос передается на разрешение международной арбитражной комиссии, состоящей из представителей держав Согласия».
Для урегулирования военных вопросов 14 января генералом Колесниковым и военным министром, полковником Тарковским, было подписано дополнительное соглашение, в соответствии с которым «войсковые части… находящиеся на территории Республики Союза Горцев Кавказа, рассматриваются как части дружественного войска, пользующиеся одинаковыми с частями Горского правительства правами и преимуществами». Тем самым национальные отношения между казаками и горцами, казалось бы, нашли отражение в создании системы коалиционной власти, основанной на добровольном объединении с Горским правительством. Однако данный договор не был одобрен ни Войсковым Кругом, ни, тем более, военно-политическим руководством ВСЮР. Действия же представителей казачье-крестьянского правительства многими оценивались как «предательские». 20 февраля 1919 г. на сессии Терского Войскового Круга, после отчета о пятимесячной деятельности, Казачье-крестьянский совет был распущен (10).
Турецкое «влияние» в Дагестане уже не представлялось существенным из-за прекращения военных действий в Первой мировой войне и поражения Четверного Союза. В Баку высадилась британская военная миссия во главе с генералом Томсоном. Портовые города Петровск и Дербент переходили под контроль союзной администрации, как и в Закавказье, опиравшейся на решение о повсеместной замене германо-турецких гарнизонов на британские. На состоявшемся 5–9 декабря 1918 г. горском съезде в Темир-Хан-Шуре глава Горского правительства П. Коцев заявлял уже о готовности вести «борьбу с турками, немцами и большевиками с помощью англичан». Коцев не исключал возможности сотрудничества с Добровольческой армией в деле «борьбы с большевизмом». Однако Деникин не собирался сотрудничать с горскими политиками, отказываясь признать Горское правительство и «де-факто», и «де-юре». Например, в телеграмме о «приостановке» наступления на Темир-Хан-Шуру, из-за опасений конфликта с Горским правительством, Главком ВСЮР написал: «Надо начинать». Полки 3-го армейского корпуса ВСЮР, состоявшие из кубанских казаков, в ноябре 1918 г. вошли в Осетию и Ингушетию. 1-я конная дивизия генерала П. Н. Шатилова 23 января 1919 г. после двухдневного боя заняла Грозный, 27 января Ингушский национальный совет заявил о «покорности» Добровольческой армии, а конница Шкуро 28 января вошла во Владикавказ. После этого Деникин заявил об освобождении Терской области. К весне 1919 г. военные действия на Северном Кавказе завершились, и началось формирование военной и гражданской администрации.
Руководству ВСЮР нельзя было игнорировать Союзный Совет горцев Кавказа, считавший Ингушетию, Чечню и Дагестан территорией своего суверенного управления. Но Главком ВСЮР выдвинул перед Советом требование «сложить свои полномочия» перед назначенной им самим администрацией. В сложившейся ситуации Коцев обратился к генералам Шатилову и Ляхову с заявлением, в котором сослался на поддержку со стороны Азербайджана и представителей Великобритании, требовавших прекратить наступление на Грозный («вторжение на территорию Горской республики»). Приводились слова протеста правительства Азербайджана: «Акты вопиющего насилия над волей и суверенными правами дружественных Азербайджану народов Кавказа не могут не вызвать самого горячего протеста со стороны Азербайджанского правительства… которое не может быть безмолвным свидетелем неравной борьбы родственных горских народов в деле отстаивания ими своего физического существования и своих священных прав на самостоятельное бытие против надвинувшихся на них реакционных сил, а потому… сочтет себя обязанным всеми доступными средствами прийти на помощь горским народам». Британское командование в лице генерала Томсона заявило о необходимости размещения на территории Дагестана лишь британских воинских контингентов (Томсон считал, что «нельзя смотреть на Баку и Дагестан как на базу» ВСЮР). По сведениям разведки, член Горского правительства Капланов встречался с представителями британской администрации (полковник Роулинсон в Грозном) и добился от них «неофициальных» заверений в том, что «сфера английского влияния будет подвинута на север до границы Дагестана и Терской области», а сам Дагестан «присоединится к Азербайджану». Подобное вмешательство со стороны британского командования встретило твердый протест со стороны Деникина, поддержавшего позицию Ляхова, отказавшегося вести переговоры с Горским правительством и настаивавшего на сохранении выхода к Каспийскому морю через Петровск-порт для поддержания связи с Закаспием, Туркестаном и Сибирью. Через Дербент и порт Петровск проходили важнейшие коммуникационные линии по связи с Уральской казачьей армией, подчинявшейся командованию ВСЮР. Британская военная администрация уступила принципиальной позиции Главкома, и Дагестан не вошел в «английскую сферу влияния» (весьма и весьма условную) (11).
Главноначальствующим Края был назначен бывший командир 1-го Кавказского корпуса генерал-лейтенант В. П. Ляхов, считавшийся хорошо знакомым со спецификой национальных отношений на Кавказе, хотя довольно прямолинейным и резким при осуществлении принимаемых решений. В данном случае принцип назначения местных властей Главкомом ВСЮР не отличался от практики «военного времени», уже апробированной в Ставропольской и Черноморской губерниях. Однако Ляхов не стал идти путем создания властной вертикали, полностью зависимой от его решений. Были намечены Временные (не более чем на 1 год) правила об управлении на Северном Кавказе (их автором считался будущий Управляющий делами Главноначальствующего сенатор Н. Петерсон). С одной стороны, одним из первых своих распоряжений он потребовал полного подчинения себе отряда Колесникова, а также всех вооруженных сил Горской республики. Горское правительство должно было сложить свои полномочия, но, в то же время, Ляхов пообещал назначить Правителя Чечни «из самих же чеченцев», при котором должны были работать помощники по военной и гражданской части, «выборные Горским съездом». Учреждались «земские управы для решения вопросов хозяйственных и бытовых», составленные из «выборных от чеченского народа», а при «помощнике по горским делам» предполагалось создать «управление из 5–6 лиц, ведающее делами адата, шариата, обучения на туземных языках, горского суда и общих дел». В Дагестане следовало восстановить губернское управление с назначением губернатора из горцев. Ляхов не отрицал также возможности сохранения местной администрации, утвержденной Горским правительством. Главноначальствующий заявлял, что предлагаемая им «схема управления предоставляет полную возможность внутреннего самоуправления Чечни». Она была поддержана и самим Деникиным.
На заседании Совета Союза 10 февраля 1919 г. Коцев выступил с докладом, в котором дал оценку взаимоотношениям Горского правительства с Добрармией. По его мнению, предлагаемая Ляховым «схема управления» и предложение о передаче полномочий были неприемлемы: «Добровольческая армия, никем не признанная… не может назначать генерал-губернатора или предъявлять подобные ультиматумы». В перспективе, по планам Коцева, нужно было добиваться признания Горского правительства и автономного статуса территории Северного Кавказа: «Добровольческая армия, которая допускает существование Кубанского правительства и Донского Круга, мы полагаем, не должна посягать на самостоятельность и вообще на неотъемлемость права Горского правительства». «Мы не сможем согласиться на те условия, каковых, может, и сам Николай II не смог бы предложить. Признание нашей республики одним Деникиным для нас имеет мало значения; нужно заручиться согласием и поддержкой других республик России». В тот же день на имя Деникина было отправлено специальное «заявление», в котором Горское правительство требовало отказаться от принципа «назначения властей от Добровольческой армии», протестовало против военных действий в Ингушетии и Чечне. Правда, оценки Горского правительства деникинским командованием также были достаточно категоричными, поэтому найти основу соглашения было трудно: «Мало популярное среди горцев, но, цепляясь за власть, не желающее ее потерять, Горское правительство отказывается принять условия Командующего Войсками Терско-Дагестанского края о сложении своих полномочий».
В течение февраля переговоры с Коцевым вел Ляхов. Было достигнуто принципиальное соглашение о возможности признания горской администрации и необходимости ее участия в деятельности Горского правительства и отчета о ней перед Народным съездом, созванным для избрания помощника Правителя. Однако возобновление военных действий против чеченских и ингушских аулов (штурм аулов Гойты и Алхан-Юрт) прервало попытки заключения соглашения. Горское правительство, еще после взятия Добрармией Владикавказа, выехало в Тифлис, заявив о «недоумении и нежелании говорить с Ляховым» и «сняв с себя ответственность за могущие возникнуть события» (т. е. продолжение боевых действий против ВСЮР. – В.Ц.). Сам Коцев также отказался от новой встречи с Ляховым. Наступление Добрармии продолжилось, и к середине марта вся плоскостная Чечня была занята. Боевые действия перешли в Дагестан и в мае 1919 г. завершились выходом к Каспийскому морю. 10 мая на заседании Союзного Совета Республики Горцев Северного Кавказа было решено возобновить поиск путей к сотрудничеству с Добрармией, и члену меджлиса генералу Халилову было поручено создать временное правительство с перспективой его объединения с администрацией ВСЮР (12).
В этой обстановке следовало незамедлительно определиться как со статусом тыловой администрации, так и с отношением к Горскому правительству. Управление Терско-Дагестанским краем имело определенную специфику. Сохранялся формальный приоритет военной власти над гражданской, типичный для государственной системы белого Юга в 1918–1919 гг. Однако не считаться с уже сложившимися за период после Февраля 1917 г. нормами самоуправления было невозможно. При том что государственная независимость горских народов (равно как и Грузии, Армении, Азербайджана) командованием ВСЮР не признавалась, считалось необходимым допустить для них определенный объем автономии – в интересах соблюдения паритета национально-территориальных интересов горцев и терского казачества. Общероссийские стандарты построения аппарата управления здесь не годились. Одним из вариантов вводившихся принципов самоуправления стал опыт организации «народного самоуправления в Кабарде (в Нальчикском округе Терской области)». В проекте конструкции власти в Терской и Дагестанской областях, составленном официальным представителем Добрармии в Терской области и Дагестане генерал-майором Д.Ф. Левшиным, а также в докладной записке в Особое Совещание, написанной бывшим начальником Нальчикского и Хасав-Юртовского округов полковником Клишбиевым, отмечалось, что «с 50-х годов прошлого столетия Русским Правительством (Императорским. – В.Ц.) было предоставлено Кабардинскому Народу право самостоятельно разрешать свои внутренне-бытовые и хозяйственно-экономические дела». Кабардинцы сохраняли право общественной собственности на земли, леса и недра, а высшим органом местного самоуправления был «Народный съезд», созывавшийся с разрешения Начальника округа «по мере надобности, но не менее одного раза в год». Каждый аул направлял на него двух депутатов, а решения съезда утверждались «подлежащей Правительственной властью». Предлагалось полностью восстановить функции Народного съезда, гарантированные законодательством Российской Империи (то есть: «избрание лиц для замещения всех общественных должностей», «принятие отчета от хозяйственных органов», «составление сметы расходов и доходов», «решение дел народного образования, медицинской помощи, путей сообщения»), но, «сообразно с духом времени», добавить лишь право съезду «самому избирать себе председателя». Кроме того, предполагалось изменить систему судебной власти. Взамен «бывшего горского народного суда и народного кадия при этом суде» следовало ввести «особый шариатский суд, в составе двух мулл и кадия в качестве председателя суда», а председатель горского словесного суда должен был иметь высшее юридическое образование (13).
Решающим событием в эволюции политики Белого движения на Северном Кавказе стал состоявшийся 29 марта 1919 г. в Грозном «Съезд чеченского народа». На нем выступили Деникин, глава британской миссии генерал Бриггс и терский атаман генерал-лейтенант Г. А. Вдовенко. В речи Главкома ВСЮР были обозначены принципиальные положения нового порядка управления горских областей: «Чтобы в полной мере были обеспечены интересы Вашего народа, Правителем Чечни будет лицо, выбранное Вами. Правителем всех горцев будет лицо, выбранное всеми горскими народностями. Помощником Главноначальствующего генерал-лейтенанта Ляхова будет также выбранное горцами лицо и при нем Горский Совет; они будут следить, чтобы Ваши интересы были за Вами обеспечены». В то же время Деникин жестко высказался против независимости горских народов от России: «Можете ли вы порвать с Единой Россией и жить своей самостоятельной жизнью и не считаться со своими соседями. Кроме резни ничего не выйдет. Если вас уверяют, что у Добровольческой армии недостаточно сил, чтобы справиться с вами и навести порядок, то вас обманывают».
Вполне миролюбивым было короткое выступление атамана Вдовенко: «Я заверяю вас, что если вы будете соблюдать ваши обещания, ни один терский казак не подымет на вас руки. Мы, терские казаки, хотим жить с чеченцами в полном согласии и ищем дружбу, ибо на протяжении целых веков сохраняли всегда добрые отношения». Генерал Бриггс, в отличие от своего предшественника Томсона, заявлял о полной поддержке ВСЮР и обращался к участникам съезда с напоминанием о важности сохранения мира на Кавказе. В ответном постановлении «Съезда чеченского народа» делегаты, представлявшие Грозненский округ и аулы Мискер – Юрт, Геремчук, Новые Атаги, Даба – Юрт Веденского округа, приняли следующие обязательства: «Признать власть генерала Деникина, не признавать никакого другого правительства (весьма важное заявление на фоне претензий Горского правительства. – В.Ц.)… принять меры к немедленному прекращению военных действий и к установлению мирной жизни, изгнать от себя большевиков и агитаторов, возбуждающих народ против Добровольческой армии; немедленно выставить всадников для формирования Чеченской дивизии, которая будет содержаться за счет казны…». По согласованию с терским атаманом Вдовенко Ляховым была создана согласительная комиссия по вопросу о возвращении выселенных терских станиц (14).
Итак, общие направления государственного строительства на Северном Кавказе были определены. Предстояла их конкретизация и осуществление на практике. С этой целью в феврале 1919 г. при Особом Совещании была создана комиссия для разработки положения о Главноначальствующем Терско-Дагестанского Края (под председательством Н. И. Астрова). От работы по определению статуса Главноначальствующего очень скоро перешли к работе по составлению Положения об управлении Краем в целом. К середине мая 1919 г. была завершена работа над составлением проекта закона «Об управлении Терско-Дагестанского края». Следует отметить, что разработанные комиссией Астрова законопроекты использовались летом – осенью 1919 г. как основа для создания местных управленческих моделей на остальной территории белого Юга, освобождаемой по мере выхода ВСЮР за пределы собственно казачьих областей. В первоначальном варианте предусматривалось объединение в границах Края территорий Области Войска Терского, «отдельных округов» (Кабардинского, Осетинского, Ингушского, Чеченского) и Дагестанской области. В окончательной редакции закона терское казачество отделялось от остальной территории, сохраняя свой порядок управления. Представители терского казачества настаивали на сохранении своего особого порядка управления, в результате чего из первоначального – уже напечатанного – проекта были вычеркнуты положения, уравнивавшие казаков с остальными субъектами Края. 3 мая 1919 г. в телеграмме председателю Особого Совещания войсковое правительство заявило: «Область Войска Терского должна быть исключена из состава Терско-Дагестанского края, с непосредственным подчинением Войскового Атамана Терского войска Главкому ВСЮР на равных основаниях с Атаманами Донским и Кубанским» (15).
В структуре управления на Северном Кавказе был определен статус самостоятельных административных единиц (градоначальств) – его имели, в частности, гг. Грозный и Владикавказ: первый из-за своего промышленного значения, второй – для «нейтрализации» возможных «притязаний» на город со стороны терских казаков, осетин и ингушей. Грозненский градоначальник получал права губернатора и дополнительные полномочия для «охраны грозненских нефтяных промыслов и заводов» (в составе управления при градоначальнике учреждался отдел «по нефтяным делам»). Район Кавказских Минеральных Вод также контролировался начальником Минераловодского района с полномочиями губернатора, опиравшегося на административно-хозяйственное совещание, в которое, наряду с чиновниками, входили специалисты санитарной комиссии. Чечня и Дагестан разделялись, в связи с особенностями расселения и исторических традиций, соответственно на три и девять округов. Дагестан управлялся губернатором и областным управлением. Столицей Тердага был утвержден Владикавказ, тогда как администрация Терского казачьего войска располагалась в Пятигорске (16). Формально должностным лицам предписывалось руководствоваться не только Временным Положением о гражданском управлении, но и «постановлениями учреждения Кавказского Края, которые не заменены настоящим Положением», что означало как общность законодательного пространства на белом Юге, так и определенную преемственность с законодательством, действовавшим до 1917 г.
Верховное руководство Тердагом осуществляли Главноначальствующий и Совет при нем, а также управления отдельных ведомств. Главноначальствующий был «главным начальником Терско-Дагестанского Края», осуществлявшим «высшее местное управление всеми гражданскими делами сего Края, кроме дел судебного ведомства, Государственного Контроля и Государственного Банка», а также являлся командующим «войсками, расположенными в названном крае». Хотя его полномочия повторяли, в принципе, полномочия Главноначальствующего Области, но применительно к Северному Кавказу эти полномочия имели свою специфику, опровергающую сложившийся тезис о «белой власти», якобы игнорировавшей традиции горцев. Глава Тердага получал права участвовать в рассмотрении всех постановлений местных структур управления, становясь как бы высшим арбитром при разрешении различных споров, столь частых на Кавказе. Ему принадлежало право утверждения «постановлений Общенародных и Народных съездов» и даже право «приостановления» распоряжений Главкома ВСЮР и начальников отдельных ведомств, если он считал эти распоряжения «невозможным или неудобным» реализовать «в пределах вверенного ему Края». Таким образом, проведение в жизнь белого законодательства в Крае должно было учитывать национальную специфику.
Высшая представительная власть Края принадлежала «Общенародным съездам населения», созываемым по инициативе Главноначальствующего – «по мере действительной надобности». Представительство на них предполагалось по следующему принципу: ежегодно должны избираться делегаты по одному от каждых 20 тысяч жителей округа; делегаты от городов округа – избираться городскими думами также на год. Национальные особенности предполагалось соблюдать и при формировании среднего и низового уровней управления. Для этого в качестве приложения к Положению утверждались «Временные правила о народном самоуправлении в Терско-Дагестанском Крае». В Совет Главноначальствующего должны были войти «почетный представитель горских народов» и по одному уполномоченному от каждого округа, избираемому в состав Совета на особых Народных съездах. В Осетии действовало правительство, при котором работал представительный Совет из нескольких человек, избранных на съездах. Совет при правительстве Осетии делегировал одного из своих членов (И. Баева) в Совет при Главноначальствующем Тердага. В Дагестане, управлявшимся губернатором, признавались прежние законодательные акты в отношениях между военным губернатором и горскими обществами. С 7 июня 1919 г. важную должность почетного представителя горских народов при Главнононачальствующем занимал генерал от кавалерии Д.К. Абациев. 6 августа на встрече генерала с делегатами Осетии было заявлено о созыве совещательного Совета из выборных представителей от горских национальных советов (по одному от каждого).
Местная власть была представлена начальниками округов (их полномочия приравнивались к начальникам уездов), назначаемыми Главноначальствующим и Правителями округов, избираемыми на Народных съездах. Правитель мог сочетать высшую гражданскую и военную власти. Если он имел воинский чин, то ему давалось право командования «войсками, сформированными из местных горских народов» и дислоцированными на территории региона. Он также отвечал за проведение мобилизации. При Правителях создавались особые Советы из наиболее авторитетных лиц, также выбранных самими горцами. В их ведении были дела местного управления.
Высшими представительными органами в каждом округе считались т. н. «Народные съезды». Созывались они постановлениями начальников округов «не менее одного раза в год». Здесь представительство обеспечивалось ежегодными выборами депутатов от аульных сходов (по одному на каждые 1500 жителей «обоего пола»). Председательствовал на съезде губернатор или начальник округа. Часть полномочий исполнительной власти в округах осуществлялась народными управами. Их компетенция определялась как «заведование и разрешение внутренне-бытовых и хозяйственно-экономических дел», избрание представителей на Общенародный съезд, а также представителей в Совет Главноначальствующего, «заведование имуществами округа», ежегодное «составление смет расходов и доходов», «разрешение дел, касающихся народного образования, народного призрения, обеспечения народного продовольствия». Решения Народных съездов «заносились в особую книгу в форме приговоров», которые вступали в силу «по утверждении их Главноначальствующим». Народные управы избирались на три года и состояли как минимум из трех членов. Их полномочия как «исполнительных органов народных съездов» определялись «исполнением всех приговоров» съезда, а также «заведованием другими делами, руководствуясь инструкциями народного съезда».
Судебная власть также отражала региональную специфику. Несмотря на то, что Владикавказский окружной суд считался высшей инстанцией, предполагалось также издание особого «Положения о горских судах». Восстанавливались полномочия «прежних горских словесных и народных словесных, а равно и шариатских судов с сохранением их прежней подсудности». Председательствовал на этих судах начальник округа. Местный уровень (сельский и аульский суды) сохранял права, определявшиеся согласно Учреждению управления Кавказским Краем, действовавшему до 1917 г. Органы городского самоуправления, как и везде на белом Юге, руководствовались «Правилами об упрощенном, по исключительным обстоятельствам военного времени, управлении городским хозяйством».
Следует отметить, что из сферы управления «горскими народами» исключались черкесы (они были включены в состав Кубанского войска и получили равные права с казаками), а также абхазы (их территориальный статус был предметом споров между ВСЮР и Грузией) (17).
Как полагало руководство ВСЮР, горцы получали автономию, максимально возможную в условиях гражданской войны. Преемник Ляхова в должности Главноначальствующего Терско-Дагестанской области (с 16 апреля 1919 г.), генерал от кавалерии И. Г. Эрдели, считал такую автономию вполне достаточной для осуществления долгожданного «умиротворения Кавказа». В своем интервью бакинской газете «Единство России» генерал отмечал: «Принцип широкой автономии в тех областях России, которые найдут для сего оправдание по историческим и этнографическим мотивам, всецело признается Добровольческой армией. Но полное отделение от России, нарушающее основной принцип единства и неделимости, Добровольческая армия признать не может. Однако должен сказать, что в стремлениях некоторых окраин к отделению есть разные оттенки. Я полагаю, что только в согласовании с правами и интересами России может безболезненно разрешиться вопрос ее окраин и только такой способ решения вопроса обеспечит окраинам мирное их существование и процветание».
В течение весны 1919 г. на Северном Кавказе прошли горские съезды, избравшие Правителей округов. Правителем Кабарды стал бывший командир ЛГв Кирасирского Его Величества полка, командир бригады Туземной кавалерийской дивизии генерал-лейтенант князь Ф.Н. Бекович-Черкасский. Правителем Осетии – бывший российский военный агент при дворе шаха Ирана, участник восстания 1918 г. генерал-майор Б. Хабаев. Правителем Ингушетии – генерал-майор Мальсагов. В Чечне и Дагестане горские съезды так и не состоялись. Здесь Правители были назначены Эрдели с санкции Деникина. Правителем Чечни стал генерал от артиллерии Э.Х. Алиев, а генерал-майор М.М. Халилов – Правителем Дагестана. Оба генерала считались достаточно авторитетными на Кавказе. Правда, Халилов в 1917–1918 гг. входил в состав штаба т. н. Шариатского блока и не поддерживал идею сотрудничества с Белым движением. Однако в 1919 г. он стал поддерживать ВСЮР. Халилов так объяснял главные цели прихода в Дагестан добровольцев: изгнание большевиков и невмешательство во внутренние дела края, а также восстановление железной дороги, после чего Дагестан сможет снабжаться хлебом, сахаром и мануфактурой. А вот как в сводках Политканцелярии штаба Деникина отражалось отношение к генералу Алиеву: «Народ вполне успокоился, увидев в этом назначении залог свободного выражения своей воли, чеченцы помимо конной дивизии формируют теперь партизанский добровольческий отряд в 3 тысячи человек, готовы выдать скрывающихся в аулах шатойских гор большевиков». По довольно категоричной оценке адъютанта князя Бековича-Черкасского К. А. Чхеидзе «все Правители, начиная с Главного, то есть Эрдели – были генералами. Но разница между всеми Правителями и Главным состояла в том, что первые были кровно связаны с народами (или войском), находившимися у них в управлении. А генерал Эрдели был здесь человек пришлый, посторонний. Казалось бы естественным, чтобы при особе Главного Правителя был образован как бы Совет Правителей или что-либо подобное. Такая конструкция всецело отвечала бы духу народов Северного Кавказа и находилась бы в соответствии с настроениями эпохи. Но такого Совета образовано не было. Вообще, высшее управление Добрармии не отдавало себе отчета в том, что называется «национальный вопрос». Генерал Эрдели был в этом смысле вполне типичным «правителем» от добровольцев. И этим обстоятельством объясняется то, что за все время его правления Край никогда не находил спокойствия (объективности ради следует отметить, что причины «отсутствия спокойствия» заключались отнюдь не только в личных качествах нового Главноначальствующего. – В.Ц.). Генерал Эрдели… ни в ком не возбуждал ни симпатии, ни сочувствия» (18).
Сам Эрдели был убежден, что «управление для каждого народа должно быть установлено применительно к его бытовым условиям», и полагался на опыт и знания подчиненных. Так, помощником по гражданской части стал сенатор П.П. Стремоухов, военным помощником – генерал-лейтенант П.А. Томилов. Хорошо знакомый со спецификой региона, бывший генерал-квартирмейстер штаба Кавказского фронта генерал-майор Е.В. Масловский стал начальником штаба Войск Северного Кавказа. В квартирмейстерской части штаба работали профессиональные разведчики, офицеры оперативного отделения штаба Кавказского военного округа, бывшие сотрудники Масловского – полковники Булгаков и Запорожец. Подобный подбор кадров позволил наладить довольно эффективную систему контроля и противодействия контактам местных большевиков и националистов с Грузией, Азербайджаном, а также с подпольным Кавказским коммунистическим комитетом (ККК), располагавшимся в Баку (19).
Если при формировании центральных структур управления предпочтение отдавалось представителям «русской бюрократии», то при формировании местной администрации учитывались родовые, тейповые особенности. Так, в Дагестане нередко на все административные должности в аулах назначались представители одного рода. Политканцелярия отмечала: «Родственные связи и боязнь кровной мести по обычаям, строго соблюдаемым туземцами, делают дагестанца плохим администратором, связывая его по рукам и ногам. Вследствие этого масса уголовных преступлений остаются нераскрытыми. Среди самих туземцев раздаются голоса, что пока административная власть будет принадлежать им, трудно ожидать порядка и правильной жизни в крае. По их мнению, необходимо, чтобы административные должности замещались русскими». Действительно, с началом восстаний летом 1919 г. местная администрация в Чечне и Дагестане часто отказывалась выступать против горских повстанцев и даже присоединялась к ним. Однако назначение на административные должности русских чиновников сразу же вызывало упреки в возрождении «великодержавных» традиций и ущемлении национальных интересов. По мнению помощника Главноначальствующего по гражданской части Стремоухова, при назначении на те или иные административные должности для командования ВСЮР «не было понятно предложение своих услуг, своего опыта и знания, а только существовала презумпция необходимости служить, и эта мысль – «подкормить» того или другого знакомого – нередко была лейтмотивом назначений на должности; прежний стаж для них ничего не значил». «Институт выборных правителей был невозможен у азиатских народов из-за того, что правители были связаны обязательствами родства и куначества», и принцип «назначения» становился более приемлемым (20).
Весной 1919 г. сохранение мира на Кавказе казалось вполне реальным. Генералы Алиев и Халилов призывали горцев к прекращению сопротивления Добрармии и к оказанию всеобщей помощи белой власти. Но, несмотря на столь оптимистичные перспективы, летом 1919 г. повстанческое движение в Чечне и Дагестане нарастало, и осенью здесь началась настоящая война. В советской историографии утверждалось, что горцы боролись против деникинцев только потому, что те восстанавливали реакционные порядки. Одной из главных причин горского повстанчества признавалось также проведение белыми мобилизаций в крае (21). Деникин усматривал, однако, главную причину горского повстанчества во влиянии туркофильских политических кругов Азербайджана и сотрудничавших с ними членов бежавшего в Грузию Горского правительства. Действительно, архивные документы Политканцелярии подтверждают отправку через Азербайджан и Грузию в Дагестан и Чечню десятков турецких офицеров – инструкторов для горского ополчения, резидентов турецкой разведки. Средства на подготовку восстания выделяло правительство Азербайджана, а начальник народной гвардии Грузии Джугели отправил повстанцам пулеметы и несколько орудий. Показательно, что военными операциями повстанцев руководил офицер турецкой армии Нури-паша. В ноябре 1919 г. на имя начальника гарнизона Темир Хан-Шуры поступило обращение от имени «Главнокомандующего Дагестанской армией», в котором Добрармию называли «бандой разбойников», «преследующей агрессивные цели», не дающей «беззащитным горцам определиться, как они хотят», а Турция признавалась «единственным защитником мусульман» (22).
Несмотря на разработанные и начавшие воплощаться в жизнь «Положения», многие в среде военно-политического руководства Тердага не могли отойти от принципов разделения горцев на т. н. благонадежных, с которыми следовало сотрудничать, привлекать к работе в органах местного самоуправления, и т. н. бандитов, понимавших только «язык силы». Недовольство горцев приводило к отдельным вспышкам восстаний, вылившихся затем в открытую войну. Далеко не последнюю роль в ее развязывании сыграли и призывы горских шейхов и мулл к защите ислама, а среди активных руководителей горских повстанцев выделялись чеченские большевики во главе с Н. Гикало и А. Шериповым. По мнению Гикало, «национально-религиозное влияние Узун-Хаджи, зовущего горцев на священную борьбу против деникинцев, помогает преодолевать влияние чуликовых, чермоевых, алиевых и им подобных» (23).
Еще 19 апреля 1919 г. на одном из заседаний Горского правительства шейхи Али-Хаджи Акушинский и Узун-Хаджи Салтинский выступили с инициативой оказать поддержку Чечне в борьбе против Добровольческой армии. Однако подобные призывы осудил имам Нажмуддин Гоцинский, отметивший, что добровольцы ведут борьбу с большевизмом и не оскорбляют ислам, противостояние с белой властью приведет лишь к неоправданным жертвам (24). Руководство повстанчеством принадлежало шейху Узун-Хаджи и его «Великому визирю и Командующему Войсками Северо-Кавказского эмирства» князю Дышнинскому, их столицей стало легендарное Ведено – столица имама Шамиля. В своих декларациях они заявляли о возрождении «Шариатской монархии». В «Воззвании к соседним русским и другим национальностям», подписанном Узун-Хаджи и Дышнинским, говорилось: «Мусульмане Северного Кавказа добиваются полного самоопределения. Многолетнее страдание показало нам, что каждая национальность может жить только путем обособленности. Иго русского царизма, иго русского народа сковало мусульманский народ… мы не требуем автономии, а мы хотим независимой Шариатской монархии» (25).
Узун-Хаджи провозгласил «газават» – священную войну против Добровольческой армии. К осени 1919 г., ко времени наиболее важных для ВСЮР боев на «московском направлении», на Кавказе развернулось повстанческое движение, потребовавшее (так же, как и движение Махно на Украине) отвлечения значительных сил с фронта. 6 октября 1919 г. был создан Совет обороны Северного Кавказа и Дагестана, выпустивший обращение к странам Антанты, правительствам Азербайджана, Грузии и Ирана. В нем «объяснялась» причина начала военных действий против ВСЮР и содержался призыв к международной изоляции Белого движения: «Совет обороны Северного Кавказа, обсудив создавшееся положение, считает долгом ответить представителям Союзных держав, что война между Добровольческой армией и народами Северного Кавказа возникла по вине Добровольческого командования и может быть ликвидирована лишь при вмешательстве союзников Деникина, пользующегося оружием и средствами Антанты для осуществления своей программы… Кавказ – не Россия, и насильственное вторжение Деникина с казаками в наши горы не может быть терпимо ни одним горцем, как бы не было терпимо и насилие со стороны Советской России… Совет обороны Северного Кавказа убедительно просит представителей Союзных держав срочно принять меры к очищению Добровольческой армией горской территории и назначению международной комиссии для выяснения тех бедствий, которые явились следствием агрессивных действий армии Деникина» (26).
В свою очередь военно-политическое руководство Терско-Дагестанского края пыталось «навести порядок», действуя жесткими методами. Фактическим руководителем боевых операций против горских повстанцев был бывший начальник штаба Кавказского фронта генерал-майор Д. П. Драценко. В годы Первой мировой войны он проводил операции против курдских группировок, действовавших в тылу русской армии. Операции проходили по законам «военного времени» и сопровождались взятием заложников, показательным уничтожением мятежных селений, публичными казнями. Подобные методы Драценко считал оправданными в условиях гражданской войны на Кавказе, однако на деле они лишь ожесточали местное население и подрывали авторитет власти (27).
Помимо «подавления недовольных», администрация стремилась использовать поддержку «общественности», опираясь на созданный в марте 1919 г. Чеченский Национальный Совет, реорганизованный в сентябре в Чеченский Национальный Комитет под председательством Ибрагима Чуликова и «Союз мусульман России», объединявший представителей политической администрации Ингушетии, Чечни и Дагестана. На заседании 25 марта 1919 г. (накануне Грозненского съезда) в с. Урус-Мартане Совет принял постановление, в котором цели национальной политики Добрармии излагались в контексте общемировых ценностей «гуманизма», «свободы и права»: «Интересы великих исторических дней России требуют дружного единения всех народов Государства Российского, и мы ценим задачи и цели Добровольческой армии, как задачи христианского разрешения национального вопроса – на началах истины и справедливости; в нашем представлении Добровольческая армия является продолжательницей великого лозунга Союзников – раскрепощения мелких народностей и защиты маленьких угнетенных стран. Задача Добровольческой армии понята нами, как цель объединить всех граждан для счастливого, мирного сожительства и общего земного благополучия. Полагаем, что при такой задаче Государственного единения различных по природе элементов не будет места насилию над совестью, порабощению природных чувств народов, растоптанию дарованных им Аллахом прав». Чеченский Комитет издавал собственный «Вестник», на страницах которого постоянно публиковались призывы «ко всем, кому дороги порядок и покой в Чечне», оказывать поддержку белым.
По инициативе Чуликова в сентябре 1919 г. было сформировано «ополчение плоскостной Чечни» численностью около 2 тысяч бойцов, а генерал Драценко стал «почетным тамадой» исторической столицы Чечни – Чечен-аула (28).
С развитием войны на Кавказе проявлялось усиление военной диктатуры и вместе с тем падало влияние органов местного самоуправления. В условиях введения в крае военного положения в полной мере возобновилась деятельность военной юстиции, военно-полевых судов, которые, как правило, состояли из офицеров, малознакомых с национальными особенностями края, тогда как судопроизводство по нормам шариата, официально гарантированное руководством ВСЮР, весной 1919 г. фактически прекратилось (29). 10 ноября 1919 г. Правитель Чечни генерал Алиев в знак протеста против происходящих правонарушений заявил о своей отставке. Его преемником стал генерал-майор Е. А. Пашковский, руководивший операциями против горских повстанцев, бывший в должности начальника Грозненского отряда ВСЮР. Его «помощником по гражданской части» стал И. Чуликов. К началу 1920 г. войска Узун-Хаджи контролировали нагорную Чечню и Дагестан. Войска Северного Кавказа удерживали плоскостную Чечню. В ноябре – декабре 1919 г. повстанцами были предприняты попытки начать переговоры с командованием Войск Северного Кавказа и генералом Халиловым. Однако под впечатлением поражения ВСЮР в «походе на Москву» и под давлением со стороны местных большевиков переговоры не состоялись. После того как в начале 1920 г. части РККА заняли Ростов-на-Дону и Новочеркасск, вышли в Предкавказье, белые полки и гарнизоны вынуждены были по Военно-Грузинской дороге отступить в Грузию и – по Северо-Кавказской железной дороге – к порту Петровску. По оценке Стремоухова, «роль Добровольческой армии в Терско-Дагестанском крае была крайне тяжелой и неблагодарной». Однако, по его мнению, «в то послереволюционное время всякая другая власть, как и Добровольческое командование, пожелавшее проявить твердость для водворения порядка в области, встретили бы много групп недовольных. Можно порицать некоторые меры Добровольческого командования, как, например, сожжение ряда селений, но сомнительно, чтобы и другие меры дали лучшие результаты» (30).
Рассматривая вопросы организации власти на Северном Кавказе, нельзя не отметить еще один проект, разрабатывавшийся по инициативе Национального Совета Осетии весной – осенью 1919 г. Стремление к объединению с казаками объяснялось в выступлении Н.А. Бигаева, официального представителя Осетии при терском войсковом правительстве, на заседании Осетинского съезда в декабре 1919 г. Им выделялись три категории причин объединения: «политические», «культурно-экономические» и «правовые». В числе первых отмечалось, что «из всех народностей, населяющих край, казаки и осетины в целом опираются на север, имея своих врагов в лице большевиков и некоторых своих соседей, десятки лет не дающих этим мирным и трудолюбивым народам свободно развиваться (имелись в виду, очевидно, грузины и ингуши. – В.Ц.). Наша задача – создать из казаков, кабардинцев и осетин единое целое, чтобы в нужный момент стать на страже физического своего существования. Не надо забывать, что осетины в целом взялись за оружие против большевизма. При таких условиях оставаться изолированными… равносильно гибели нации. В единении с казаками надо искать свое спасение и укрепление тыла Добрармии». По поводу вторых причин Бигаев считал, что «в борьбе за западную культуру Осетия давно заняла особую позицию…
В союзе с автономным и мощным казачеством мы, осетины, будем поставлены в более выгодное положение в области завоеваний западной цивилизации через русский народ. Каждому здравомыслящему и не слепому осетину должно быть хорошо известно, что казачество в будущей России и в ее представительных учреждениях будет играть видную роль. Поэтому Осетия вправе рассчитывать, что ее земли, леса и горные богатства будут за нею закреплены с помощью казаков».
«Касаясь правовых мотивов нашего объединения, – говорил Бигаев, – необходимо отметить, что для создания внутри края правового порядка нужно создать органы самоуправления… Этого последнего мы не имеем. Из докладов съезду усматривается, что высшая власть края (управление Главноначальствующего. – В.Ц.) стремится на видные должности в Осетии назначать не осетин… Все постановления народного съезда принимают силу лишь только по утверждении их Главноначальствующим. Это – издевательство над народным достоинством и самолюбием. Все народы Кавказа стремятся к завоеванию земского самоуправления. Это народное желание, очевидно, будет в будущем удовлетворено. Осетия экономически, как отдельная земская единица, не может выдержать в полной мере земского самоуправления. Наши соседи горцы слишком от нас отстали, поэтому они нам в этом отношении не попутчики. Естественно, осетинскому народу приходится обращать свои взоры к автономному казачеству. При объединении с ними мы будем иметь избранную из своей среды сильную власть, которая при создавшихся условиях нам крайне нужна. Имея краевую думу с правом местного законодательства, мы будем иметь все то, о чем мечтало всегда передовое человечество. Для обуздания преступного элемента будут избираться свои краевые силы, которые не допустят бесчинств в отношении ни в чем не повинного населения» (31).
Первые попытки обратиться к руководству терского казачества были предприняты в мае 1919 г. 1 мая Бигаев прибыл в Пятигорск для ведения переговоров с терским атаманом Вдовенко и главой правительства В. И. Абрамовым. На рассмотрение терских политиков предлагался перечень вопросов, касавшихся в первую очередь «возможности слияния казаков и осетин», а также «отношения к объединению Северной Осетии с Южной, тяготеющей к России». Ответы Вдовенко были однозначны: «Терцы не мыслят своего будущего без Осетии», «желательно образование общей власти», «объединение с южными осетинами – вопрос домашний, осетинский, терцы только приветствуют это единение с единокровным народом». В беседе с Абрамовым Бигаеву было высказано пожелание осетинскому совету послать своих представителей на Южнорусскую конференцию для обсуждения вопросов о создании новой формы власти на белом Юге. Правительство приняло специальное постановление, в котором, выражая принципиальное согласие важности «слияния с осетинским народом», отмечало необходимость разработки «условий для объединения».
18 мая на заседании Малого Войскового Круга в Пятигорске Бигаев заявил: «Осетины хотят показать пример неизбежного и необходимого для их культурно-экономического прогресса слияния с великим русским народом в лице Терского казачества на началах сохранения морально-бытовых основ». «Если мы до сих пор, в силу создавшихся условий народной жизни и под влиянием ложных учений социально-политической мысли, разбрасывались по мелочам… то сейчас осетинский народ твердо и непоколебимо стал на путь строительства своей жизни на началах полного единения с терцами». Те же идеи государственного единства России, объединения Терского Войска и Осетии, а также недопустимости «сепаратизма» были заявлены Бигаевым 12 июня на торжественном чествовании донского и кубанского атаманов: «В настоящее время мы видим непонятное стремление некоторых народностей России к изоляции, в то время как жестокие уроки истории и текущей действительности зовут нас к железному единению, к тесному союзу всех живых сил, ставших грудью на страже защиты чести и целости Великой России… Маленькая Осетия, достаточно богатая умственными силами, со времени ее присоединения к России всегда шла в ногу с русским народом, проникнутая идеями и стремлениями этого народа не только в силу соображений чисто политического и экономического характера, а по всему тому умственному и духовному укладу мысли, который был выработан десятками лет под влиянием русской школы, русского искусства. Если были попытки уничтожить эту духовную связь со стороны пресловутого кавказского сепаратизма, то попытки эти в Осетии успеха не имели».
4 июня прошли первые заседания осетинской делегации Бигаева с терским правительством. Делегация предложила первый вариант создания новой власти, суть которого сводилась к разделению Терско-Дагестанского края на три области: Терскую (казаки, осетины и кабардинцы), Сулакскую (ингуши, чеченцы и кумыки) и Дагестанскую. Высшей властью в новообразованной Терской области должны были бы стать атаман из казаков, Большой и Малый Круги и Земская управа (Совет по делам местного хозяйства). Было подтверждено решение о делегировании в Ростов – для участия в Южнорусской конференции – по три делегата от казаков, осетин и кабардинцев. Участие осетин в работе конференции не только имело бы значение с точки зрения защиты интересов Осетии, но и обеспечивало бы представительство интересов всех горских народов Северного Кавказа. «Осетия могла бы выступить защитницей прав горских народов края, не имеющих возможности принять участие ввиду царящей у них анархии… принимая эту роль, Осетия не преследовала бы личных целей, а явилась бы в роли защитницы государственных интересов в общероссийском масштабе». Однако делегатам (Бигаеву, Баеву и Кабанову) было отказано в участии по причине «отсутствия статуса государственного образования» у Осетии (в отличие от Дона, Кубани, Терека), ее автономного положения в составе Терско-Дагестанского края.
26 сентября делегаты Осетии представили новый вариант создания единой власти. Согласно ему, «каждая из договаривающихся сторон (терские казаки, осетины, кабардинцы. – В.Ц.) сохраняет незыблемой национально-бытовую самобытность и самостоятельность в домашних своих делах». Каждая группа должна была сохранить: «терцы – своего атамана, правительство, Большой и Малый Круги, кабардинцы и осетины – своих правителей и Советы». Эти структуры самоуправления объединялись бы общими для всех «краевой и законодательной палатами и президентом». Итоговый вариант реорганизации управления был предложен на специальных совещаниях, прошедших во Владикавказе 15–21 октября 1919 г. В ходе совместного заседания представителей администрации Главноначальствующего Тердага, Терского казачьего войска и Осетии было решено создать новую административно-территориальную единицу – «Терский край», в составе территорий Терского казачьего войска, Кабарды и Осетии. Народы края – казаки, кабардинцы и осетины – должны были «на равных правах образовать местные законодательные учреждения и органы управления и самоуправления». Высшая законодательная власть в Терском крае должна была оставаться у Большого и Малого
Терских Кругов, а высшая исполнительная власть сосредотачивалась у Терского атамана (избирался Большим Кругом «из казаков Терского Войска») и Помощника Терского атамана (также избирался Большим Кругом, но уже «из горцев»). Атаман «приглашал» председателя правительства, который в свою очередь предлагал на утверждение состав кабинета. Предполагалось, что правительство будет «солидарное и ответственное» перед Большим Кругом. Члены Совета Осетии считали, что образование «Терского края», с согласия Главкома ВСЮР, позволит решить проблему организации власти, поскольку «территория Осетии находится непосредственно под верховным управлением Добровольческой армии, а территория Терского казачьего войска пользуется автономными правами». Показательно, что данный проект исключал территории Ингушетии, Чечни и Дагестана, охваченные восстаниями и считавшиеся утраченными для административного контроля ВСЮР, тогда как сближение терского казачества и лояльных Белому движению кабардинцев и осетин было налицо.
По убеждению Бигаева, ключ к будущему кавказского казачества лежит в мирном общении и культурно-экономическом сотрудничестве с горскими народностями. «На терском казачестве, как авангарде русской государственности и русской культуры на Юге, и на осетинском народе, как наиболее богатом из горцев культурными силами, лежит почетная историческая задача – стать на путь органической связи с государственно-мыслящей горской общественностью и, объединенным творческой деятельностью, приобщить народы края к гражданственности для внутреннего их укрепления и развития». Немаловажное значение имела, очевидно, конфессиональная близость терского казачества и осетин, исповедовавших христианство, тогда как осетины-мусульмане нередко выступали против белой власти. 29–30 декабря 1919 г. состоялось последнее совместное заседание терской и осетинской делегаций, на котором был подтвержден – в целом – разработанный проект объединения. Однако ввиду начавшегося отступления ВСЮР от Москвы и ухудшения положения в регионе данный проект остался неосуществленным (32).
Таким образом, в практике создания моделей политического управления на Северном Кавказе в 1919 г. имелись два основных момента. Официально утвержденное Положение об управлении Терско-Дагестанским краем исходило из необходимости объединения всех территорий, заселенных горцами (за исключением Черкесского округа, Адыгеи и Абхазии), под верховным руководством администрации ВСЮР. Этот вариант, предоставляя достаточно широкие полномочия местному самоуправлению, все же не соответствовал изменившимся условиям в ходе революции и гражданской войны, крайне обострившим межнациональные и социальные отношения в крае. Нельзя было не учитывать, что при этом из территории Терско-Дагестанского края исключалось терское казачество. Другим вариантом стал разработанный Осетинским Советом и принципиально одобренный казачьими органами власти проект создания Терского края на основе единой Осетии (Северной и Южной), Кабарды и Терского казачьего войска. Данный проект был более реалистичным и гарантировал объединение регионов, активно участвовавших в «борьбе с большевизмом» и близких по территориальному, политическому и экономическому признакам. Из Терского края выводились Ингушетия, Чечня и Дагестан как регионы, где в перспективе предполагалось создание новой административно-территориальной единицы. Данный проект более соответствовал «реалиям времени», однако был лишен преемственности от сложившейся еще со второй половины XIX в. системы управления и самоуправления и выглядел довольно «революционно». В обоих вариантах игнорировалось существование Горского правительства, а взаимоотношения с Кубанским краем и Донской областью предполагалось построить на основе видоизмененного Юго-Восточного Союза. Осуществить данные проекты предполагалось в рамках работы Южнорусской конференции (о чем подробнее – в следующем разделе).
Нельзя не отметить также, что междоусобные столкновения в регионе, межнациональные конфликты были вызваны отсутствием достаточного авторитета у власти, призванной соблюсти традиции и обычаи горцев и одновременно защитить интересы русского населения края. Деникинское правительство, претендовавшее на роль подобной «общероссийской власти», не смогло, главным образом по причине кратковременности своего существования на Кавказе (с марта 1919 по март 1920 г.), получить поддержку горских народов. Однако предоставление достаточно широкой автономии горцам, хотя и в рамках «Единой, Неделимой России», было существенным шагом вперед по сравнению с положением Кавказа в составе Российской империи до 1917 года. Но в 1918–1920 гг. стихия гражданской войны опрокинула все проекты автономии, порождая и усиливая тенденции к полной политической независимости горских народов. «Ставка на силу» при проведении национально-государственной политики оказалась бесперспективной и привела лишь к обострению противоборства и многочисленным жертвам как со стороны горских повстанцев, так и со стороны Белой армии.
1. Авторханов А. К основным вопросам истории Чечни. – Грозный, 1930, с. 54.
2. Тахо-Годи А. Революция и контрреволюция в Дагестане. Махачкала, 1957, с. 158–160.
3. Там же. с. 6, 165.
4. Убийство терского атамана стало одним из важнейших актов в эскалации гражданского противостояния на Северном Кавказе.
5. Авторханов А. Указ, соч., с. 29; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 109. Лл. 37, 38.
6. Тахо-Годи А. Указ, соч., с. 61–62.
7. Тахо-Годи А. Указ, соч., с. 167.
8. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 31. Лл. 129–133; Терское Казачье Войско. Памяти годовщины восстания терского казачества. 23 июня 1918 г., Пятигорск, 1919, с. 23–36.
9. ГА РФ. Ф. 6557. Оп. 1. Д. 22. Лл. 3–4;.Ф. 5827. Оп. 1. Д. 94. Лл. 1–2; Денстер-вилль. Британский империализм в Баку и Персии, 1917–1918. Тифлис, 1925. с. 67.
10. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 31. Лл. 5–5 об.; 38; Ф. 5881. Оп. 1. Д. 535. Лл. 1–2; Оп. 2. Д. 569. Л. 302
11. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 1. Д. 31. Лл. 162–162 об.; Ф. 5956. Оп. 1. Д. 395. Л. 1; Лукомский А. С. Указ, соч., с. 302.
12. Тахо-Годи А. Указ, соч., с. 105–106; ГА РФ. Ф. 446. Оп. 1. Д. 31. Лл. 25, 35–36; 65–66.
13. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 31. Лл. 110–116.
14. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 534. Л. 16; Ф. 446. Оп. 2. Д. 114. Лл. 7–9.
15. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 31. Лл. 344–344 об.
16. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 174. Лл. 2, 13–16; Ф. 5881. Оп. 1. Д. 534. Л. 9.
17. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 174. Лл. 17–17 об.; Ф. 446. Оп. 2. Д. 2. Л. 27 об.; Ф. 5881. Оп. 2. Д. 860. Л. 4.
18. Тахо-Годи А. Указ, соч., с. 111; ГА РФ. Ф. 5911. Оп. 1. Д. 1 г. Лл. 1–7; La Cause Commune. Общее дело, Париж, № 44, 30 апреля 1919 г.; С точки зрения «добровольческой иерархии», георгиевский кавалер, лейб-гусар и командующий Особой (гвардейской) армией генерал от кавалерии И. Г. Эрдели как раз не считался «пришлым», поскольку был в числе ближайших сподвижников Деникина и Корнилова еще с 1917 г., находился в заключении в Быхове, в январе – марте 1918 г. состоял представителем Добрармии при Кубанском правительстве и участвовал в 1-м и 2-м Кубанском походах. В декабре 1918 г., будучи в Одессе, встречался с представителями французского командования, которым заявил, что «восстановление России – дело русского войска», а союзники должны оказать только материальную, а не боевую помощь».
19. ГА РФ. Ф. 6546. Оп. 1. Д. 11. Л. 191, 199; Масловский Е.В. Мировая война на Кавказском фронте. 1914–1917 гг. Париж, б. г. с. 429–430.
20. ГА РФ. Ф. 6546. Оп. 1. Д. 11. Лл. 160, 185, 218–219; Ф. 446. Оп. 2. Д. 31. Лл. 31, 195–196 об.
21. Тахо-Годи А. Указ, соч., с. 116–117.
22. Тахо-Годи А. Указ, соч., с. 110, 114, 129–131; ГА РФ. Ф. 6396. Оп. 1. Д. 27. Лл. 3–4 об.; 12, 13–14; 19–19 об.; Ф. 440. Оп. 1. Д. 34а. Л. 68.
23. Попов Л.Н. Революционная Чечня в огне сражений. Грозный, 1973, с. 66–67.
24. Доного Х.М. «Нажмуддин Гоцинский: Общественно-политическая борьба в Дагестане в первой четверти XX века», Махачкала, 2005 г.
25. ГА РФ. Ф. 5827. Оп. 1. Д. 137. Лл. 12–15, 21–22.
26. Кавказское слово, Тифлис, № 191, 4 сентября 1919 г.; ГА РФ. Ф. 6144. Оп. 1. Д. 55. Л. 3; Ф. 5881. Оп. 2. Д. 109. Л. 62.
27. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 567. Лл. 3–6.
28. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 31. Л. 201; Вестник Чеченского комитета по очищению Чечни от банд большевиков и Узун-Хаджи // Грозный, № 2, 17 октября 1919 г.; № 4, 7 ноября 1919 г.
29. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 534. Л. 3; Ф. 6546. Оп. 1. Д. 11. Л. 215.
30. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 534. Лл. 19–20; Ф. 6546. Оп. 1. Д. 11. Лл. 216–217.
31. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 248. Лл. 15–16.
32. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 51. Лл. 1–3; Д. 248. Лл. 1-12.
Глава 5
Формирование представительной власти на белом Юге в 1919 г.
Работа Южнорусской конференции государственных образований
В истории южнорусского Белого движения, помимо разрешения «национально-региональных проблем», следовало учитывать важность сотрудничества власти – в той или иной форме – с представительными структурами. Опыт сотрудничества с легальными представительными органами власти у южнорусского Белого движения уже был. Им стали попытки формирования политической модели, основанной на взаимодействии с существующими казачьими государственными образованиями. Еще осенью 1918 г. в ходе переговоров с представителями Кубанской рады и Всевеликого Войска Донского вопросы создания государственной власти обсуждались параллельно с проблемами административно-территориального устройства. Разработка проектов общероссийских структур управления была для Южнорусской конференции государственных образований (далее – ЮРК) неотделима от отношения к принципам областной автономии или федерации. От того, каким будет государственное устройство России, «освобожденной от большевизма», зависело и отношение казачьих государственных структур к признанию над собой власти Верховного Правителя России. Согласно заявлению казачьих делегаций на ЮРК (18 июля 1919 г.), «признание верховной власти Верховного Правителя Адмирала Колчака» возможно «при условии образования при Главнокомандующем Высшего Совета с законодательными функциями, каковое признание может быть выражено постановлениями законодательных органов казачьих войск».
Базовой моделью для создания южнорусской власти стала оформившаяся еще осенью 1917 г. идея образования Юго-Восточного Союза. В 1918 г. стали обсуждаться планы создания т. н. Доно-Кавказского Союза. 24 мая 1918 г. председатель кубанского правительства Быч и атаман Краснов подписали договор (к нему присоединился позднее астраханский атаман князь Тундутов), согласно которому проектировалось образование суверенного федеративного государства в составе Донского, Кубанского, Терского и Астраханского Войск, Союза горцев. Управление Союзом осуществлялось Верховным Советом в составе соответствующих казачьих атаманов и Сеймом из депутатов – представителей государств-учредителей. В полном соответствии с политико-правовой практикой федерализма планировалось создание союзных армии и флота, а также общих министерств: иностранных дел, военного и морского, финансов, путей сообщения, почты и телеграфа, государственного контроля и государственного секретариата. Предполагалось также объединение финансовой системы, таможни, почтово-телеграфного сообщения. Сходные идеи строительства южнорусской власти выдвигались в докладе Быча 10 ноября 1918 г. «Единственный путь к воссозданию разрушенного государства Российского – это есть путь федерации… когда ходом истории, в процессе стихийного разрушения государство это оказалось разорванным на самостоятельные (даже поневоле) части, первоначально собрать их, склеить воедино, возможно только путем федерирования, путем союза их друг с другом». Быч предлагал создать «Союзный совет из представителей отдельных правительств» и «конференцию», призванную «разработать вопросы организации власти на территории союза». «Единый боевой фронт» и «единое командование» во всероссийском масштабе не исключали наличия собственных вооруженных сил у членов Союза. Наконец, в сфере внешней политики Быч выступал за «единое представительство от южнорусских государственных образований на предстоящей мирной (Парижской. – В.Ц.) конференции». Декларируя возможность и желательность создания «Всероссийской федеративной республики», Быч, правда, делал оговорку в духе общего политического курса Белого движения: «Восстановление будущей формы правления в Государстве Российском население Кубанского Края ставит в зависимость от волеизъявления народа во Всероссийском Учредительном Собрании нового созыва» («созыв января 1918 г.» не признавался. – В.Ц.).
Однако надежды на Доно-Кавказский Союз не оправдались. Повторяя принципы Союза Юго-Восточного, новый Союз оказался «мертворожденным» уже по той причине, что его существование гарантировалось Германией и лично Императором Вильгельмом II. В известном письме ему донского атамана (июль 1918 г.) была четко определена суть Союза: «Молодому государственному организму, каковым в настоящее время является Донское войско, трудно существовать одному, и поэтому оно заключило тесный союз с главами Астраханского и Кубанского войск, полковником князем Тундутовым и полковником Филимоновым, с тем чтобы по очищении земли Астраханского войска и Кубанской области от большевиков составить прочное государственное образование на началах федерации из Всевеликого Войска Донского, Астраханского войска, с калмыками Ставропольской губернии, Кубанского войска, а впоследствии, по мере освобождения и Терского войска, а также народов Северного Кавказа». Предполагалось «не допускать до того, чтобы земли его (Союза. – В.Ц.) стали ареной кровавых столкновений», «держать полный нейтралитет» (т. е. Союз должен избежать участия в гражданской войне) (1).
Следующим этапом в создании «южнорусской власти» можно считать период весны 1919 г., когда официального признания верховенства власти Колчака еще не произошло и на белом Юге выдвигались проекты создания собственной модели управления. Ранее уже упоминалось о проекте, предложенном Советом земств и городов Юга России на Ясском Совещании в ноябре 1918 г. (проект В. В. Руднева) и в январе-феврале 1919 г. в Одессе, во время работы объединенных совещаний по созданию «южнорусской власти». В нем предполагалось создание власти на основе «сговора» различных общественно-политических структур и объединений (посредством созыва Государственного Совещания). Но уже в феврале 1919 г. Руднев пересмотрел свой проект, посчитав, что «слишком углубились пункты расхождения, слишком слабы объединяющие мотивы» между основными участниками предполагаемого Совещания (Союзом Возрождения России, Всероссийским Национальным Центром и Советом Государственного Объединения России). Поэтому на смену идее «общественного сговора» пришла идея «сговора краевых правительств». Изложенный на сессии Совета земств и городов Юга России, данный проект предусматривал создание коалиционных структур управления, в работе которых могли бы участвовать представители «краевых государственных образований» – южнорусских казачьих областей, Украины и Крыма. Во главе властной вертикали должна была находиться «гражданская директория», построенная на коалиционных началах. Несмотря на критику со стороны энесов В. А. Мякотина и А. В. Пешехонова, данный проект получил поддержку со стороны Совета земств и городов, а также Крымского краевого правительства, отстаивавших самостоятельность Крыма в проведении внутренней политики. Итоговой резолюцией Совета стало признание возможности «переноса центра тяжести при переговорах об организации Государственного Совещания и… южнорусской власти… с элементов общественности на народные представительства отдельных краевых образований». При этом должна была соблюдаться «демократическая платформа», включавшая в себя «определенный и недвусмысленный отказ сговаривающихся групп от всякой диктатуры, классовой, групповой или единоличной, военной, а также признание всеобщего, прямого, равного и тайного избирательного права при выборах в органы местного самоуправления и во Всероссийское Учредительное Собрание».
Очевидно, в надежде на реализацию данного проекта делегация Союза Возрождения во главе с А. А. Титовым предложила его генералу Деникину на встрече в апреле 1919 г. Вопреки ожиданиям, Главком ВСЮР не высказал принципиальных возражений против «гражданской директории». Предполагалось, что он войдет в нее в качестве верховного главы южнорусских вооруженных сил (статус, который, собственно говоря, Деникин уже имел). По оценке Титова, «генерал Деникин решительно высказывается за образование объединенного правительства Юга России из представителей краевых правительств отдельных государств и общественных деятелей. Соглашение должно состояться на демократической программе деятельности… радикальном разрешении земельного вопроса».
5 февраля 1919 г. стало своего рода рубежом в процессе создания «южнорусской власти». В Одессе состоялось подписание совместного заявления уполномоченными представителями Украины (доктор Галии), Белоруссии (Баханович), Дона (генерал Черячукин) и Кубани (Л. Л. Быч). В этом документе содержался достаточно ясный ответ в отношении вышеприведенных государственных образований к перспективе федеративного устройства России и к способам «подавления анархии и большевизма». Подписавшие документ констатировали, что «Россия должна быть организована на федеративных началах», но при этом отмечали, что федерация будет сделана «снизу», а не «сверху» (по образцу «южноамериканских государств»). «Подавление анархии и большевизма» также должно было происходить при «использовании местного населения». Но «для более успешной организации борьбы следовало бы создать общий генеральный штаб… на основе взаимного соглашения государственных новообразований, находящихся в войне с большевизмом». Показательно, что в соглашении, помимо казачьих областей, участвовали Украина и Белоруссия.
Споры о форме создания власти велись во время совместных заседаний Бюро СГОРа и Правления отделения ВНЦ в Одессе в начале 1919 г. Например, 10 января на совместном заседании выступил профессор П.И. Новгородцев. Резолюция, принятая объединенным собранием, сводились к следующему: «Настаивая перед союзными державами по оказании ими вооруженной помощи в деле восстановления в России порядка, надлежит приложить все усилия к скорейшему воссозданию и развитию Русской армии», «требуя помощи со стороны союзников, надлежит ограничивать эти требования определенными рамками, имя в виду, что союзники в этом отношении связаны и усталостью после четырехлетней войны, и общественным мнением, враждебно относящимся к идее вооруженного вмешательства в русские дела», невозможность присылки крупных военных контингентов должна компенсироваться «широким снабжением русских формирований техническими средствами и деньгами». Попытки «экономической блокады Центральной России», предлагавшиеся союзными державами в качестве средства борьбы с советской властью, признавались неэффективными, поскольку «увеличив страдания населения, главным образом стариков, женщин и детей, она не окажет никакого влияния на представителей большевистской власти, которые сумеют обеспечить себя и свою армию продовольствием ценой новых лишений для населения (актуальность подобных предположений Новгородцева особенно важна в связи с политикой «военного коммунизма» в отношении к российскому крестьянству. – В.Ц.)». Новгородцев отмечал также тактическую неизбежность сотрудничества с «левыми партиями» (хотя бы и временную). «В только что закончившейся мировой войне победа осталась за державами, в которых установлен весьма демократический образ правления. Рассчитывать при этих условиях на установление в России в тех или иных формах автократического строя нельзя. Необходимо поэтому принять меры к достижению соглашения с левыми партиями. Как бы мало ни верить в способность этих партий к государственному строительству, в бесплодность соглашения с ними, все же следует всячески идти им навстречу и, не жертвуя принципиальными своими воззрениями, идти на уступки в отдельных второстепенных требованиях». «Ставя себе задачей, возможно, объединение отдельных краевых правительств, принять в этом отношении за образец соглашение Добровольческой армии с Донским правительством». Однако настроения отказа от «единоличной военной власти» в пользу «гражданской директории» и сотрудничества с «левыми партиями», если таковые и были у Деникина, не получили реального воплощения. С конца весны 1919 г. работа ЮРК стала приобретать все более практическое значение. Конференция первоначально ограничивалась задачей организации южнорусского казачества, но с июля 1919 г. (после признания Деникиным власти Российского правительства и получения им статуса Заместителя Верховного Главнокомандующего) наметился переход к обсуждению вопросов всероссийского значения.
Влиятельные политики т. н. деникинского окружения категорически осуждали планы создания Юго-Восточного Союза. В докладной записке Главкому ВСЮР 1 июля 1919 г. Н.И. Астров отмечал, что «проект создания Союза должен быть встречен решительным осуждением с точки зрения единства России», поскольку «судьба отдельных областей России не может быть разрешена иначе, как путем разрешения общего вопроса о государственном устройстве России в целом… осуществление федеративного устройства России в ее современном состоянии представляется не только затруднительным, но и неосуществимым». Вместо этого Астров предлагал принцип делегирования представителей казачества в уже существующие структуры власти: «Допущение с решающим голосом соответственного числа представителей казачества – скажем, по два от каждой области – в общегосударственное учреждение, каким является, например, Особое Совещание». В то же время официально заявлялось, что «в казачьих областях, издавна имевших свой особый уклад жизни, основанный на самобытных особенностях казачества, Добровольческая армия совершенно не вмешивается во внутреннее управление, предоставляя казакам полную свободу организовать свое самоуправление по их собственному желанию». Предусматривался, однако, обширный список «вопросов общегосударственного объединения», решение которых Особое Совещание «берет на себя». Среди них (как и в проектах «областной автономии») значились: «финансы, продовольственная и торгово-промышленная политика, железные дороги, почта и телеграф, судебные учреждения и т. п., которые властно выдвигаются потребностями жизни». Не поддерживал Астров и проект равного представительства южнорусского казачества и Добровольческой армии в составе предполагавшегося представительного органа (Палаты областных представителей). С его точки зрения «уравнивать власть Добровольческой Армии и власти казачьих земель – это значит совершенно не отдавать себе отчета в государственно-правовом значении этих властей». «И власть Добровольческой Армии, и область, занимаемая ею, лишена каких-либо заранее определенных границ, она простирается всюду, куда приходит Добровольческая Армия как носительница общегосударственного начала (на территории Европейской России, которую предстояло «освободить от большевизма» в ходе «Похода на Москву»).
Идеи Астрова нашли выражение и в специально составленной ВНЦ резолюции (15 июня 1919 г.) «О Южно-Русском Союзе», в которой констатировалось, что «для достижения объединения воинских действий против большевизма образование Юго-Восточного Союза является ненужным, так как в этих действиях достигнуто уже полное единство, принесшее блестящие результаты на фронте». С точки зрения «возрождения Единой России создание союзов подобного рода является не помощью, а помехой», поскольку «противопоставляя проектируемый Союз восстановленному под властью Верховного правителя Русскому государству, обособляют его от остальной России и создают условия для продолжения междоусобной борьбы». ВНЦ, при этом, подтверждал привилегии казачества: «Высоко ценя незабываемые услуги казачьих областей в деле освобождения России от большевизма, Национальный Центр находит правильным, чтобы… представителям этих областей была дана возможность принять участие в общерусских делах и что широкая автономия этих областей, соответствующая историческому укладу их жизни и новым требованиям децентрализации управления, должна стать необходимой основой их положения в будущем строе объединенной России» (2).
Показателен факт, что именно в день провозглашения Московской Директивы, 20 июня 1919 г., на собрании делегатов ЮРК было принято следующее постановление: «Признать безотлагательную необходимость организации временной общегосударственной власти на Юге России на основе представительства от государственных образований Юга России и Главного Командования ВСЮР». А после возвращения из Царицына Деникиным при встрече с делегатами донского и терского казачества «установлено было полное единомыслие относительно идеи построения общерусской власти: Верховный Правитель (адмирал Колчак) и его полномочный представитель на Юге – Главнокомандующий, Палата областных и губернских представителей, общее правительство, автономия казачьих войск». Таким образом, были четко обозначены звенья будущей государственной системы белого Юга. Предстояло определить их статус, пределы полномочий.
Исходные позиции представителей казачества сводились к существенному расширению краевой самостоятельности. Так в декларации от 1 июня 1919 г. Большой Войсковой Круг Дона утверждал: «Будущую Россию Войсковой Круг мыслит как единую свободную демократическую страну с государственным устройством, какое будет дано ей волей и разумом самого народа на новом Учредительном Собрании, которое должно быть созвано на началах всеобщего, прямого и равного избирательного права при тайном голосовании». Донское правительство разработало также самостоятельный проект создания Союза государственных образований Юга России, основанный на сочетании общегосударственных и региональных интересов и структур управления. Заключение Союза предполагалось «между Доном, Кубанью и Тереком, с оговоркой о желательности вхождения в его состав Крыма и горцев Северного Кавказа». Цель Союза – «борьба с большевизмом и анархией для доведения страны до Учредительного Собрания». Высшие органы управления – «правительство из представителей государственных образований, вошедших в Союз». Разделение полномочий между «центром» и «регионами» предполагалось следующее. В ведении коалиционного, «межгосударственного», правительства: «внешние сношения, финансы и таможенная политика, пути сообщения, почта и телеграф, продовольствие и снабжение, торговля, промышленность и рабочий вопрос, юстиция, государственный контроль». В ведении местного управления: «земледелие и землеустройство, местное управление, здравоохранение, образование, местные пути сообщения, местный контроль» (3). 13 июня 1919 г. на заседании конференции выступил председатель Кубанской краевой рады ЮРК Н. С. Рябовол. За несколько часов до своей трагической гибели (убийство, совершенное по явно «политическим мотивам», так и осталось формально «нераскрытым») он подтвердил позицию рады, принятую еще в декабре 1917 г.: «Российская Федеративная Республика представляет собой единое государство, состоящее из крепко спаянных между собой единством общегосударственных интересов федерирующихся областей». В вопросе о форме организации власти Рябовол заявил, что нужно было «немедленно приступить к объединению борющихся с большевиками государственных образований Дона, Кубани, Терека, Украины, Добровольческой армии, которую мы не исключали, Грузии и всех других, потому что только путем сговоров этих областей мы могли создать общую для всех нас власть и продолжать собирание России… Вот наша позиция. Она не отличается от Вашей Терской и от Донцов, она отличается только от позиции Особого Совещания, которое понимает, что можно только идти и завоевывать».
Итак, перед конференцией встала сложная задача согласования интересов не только различных государственных образований, но и различных взглядов на будущее государственное устройство. Не ограничиваясь декларативными заявлениями о будущем государственном устройстве, ЮРК приступила к работе по «окончательному конструированию государственной власти, совместно с представителями главного командования». Работа конференции проходила публично. На страницах газет постоянно публиковались отчеты о работе конференции, а также основные положения законопроектов (4). Руководителем ЮРК стал Председатель Большого Войскового Круга В. А. Харламов (он же делегат от Войска Донского). Интересы Кубани представлял заместитель председателя Кубанской Краевой рады И. Л. Макаренко (замененный в ноябре 1919 г. после событий т. н. «кубанского действа»), а Терека – бывший командующий казачье-крестьянской армией генерал-майор Н.К. Федюшкин и профессор В. И. Баскаков. Считалось необходимым обеспечить представительство в делегации Терека делегатов от горских народов (прежде всего от Осетии, что предполагалось в случае создания нового административно-территориального объединения – Терского края). От Главкома ВСЮР в ЮРК направлялись начальник управления юстиции В. Н. Челищев, начальник отделов законов и пропаганды К. Н. Соколов, член Особого Совещания М.М. Федоров (глава ВНЦ) и член СГОРа Н. В. Савич. Проходили заседания Конференции сначала в Екатеринодаре (июль – август), затем в Новочеркасске и Ростове-на-Дону (сентябрь – октябрь 1919 г.) (5).
Подготовительная работа к конференции проводилась в созданных при казачьих парламентах особых комиссиях. Исходный вариант «конструирования государственной власти» был предложен 27 июня 1919 г. для обсуждения на ЮРК управляющим отделом внутренних дел Донского правительства К. П. Каклюгиным. Проект предусматривал создание при Главнокомандующем ВСЮР «правовых органов исполнительного и законосовещательного характера». Для их создания предполагался созыв специального Учредительного Съезда «из представителей Дона, Кубани и Терека, а также Главного Командования», образованного по принципу представительства войсковых атаманов, председателей правительств, по два члена правительства и по пять депутатов от каждого из казачьих парламентов Юга России. Число представителей Главкома ВСЮР – не более числа делегатов от Дона, Кубани и Терека. Учредительный Съезд создавал «Временное Правительство Юга России», в составе которого выделялся аппарат в виде Совета министров, члены которого хотя и утверждались Главкомом, должны были согласовываться с Учредительным Съездом. Генералу Деникину предполагалось присвоить статус Верховного Правителя Юга России (6). В отношении законосовещательной власти особо оговаривалось, что ее создание произойдет «по принципу территориальному, но не по принципу представительства от отдельных общественных групп (намек на влияние ВНЦ), классов и политических партий; в ее состав должны войти по два представителя от правительств Дона, Кубани и Терека и по пяти делегатов от законодательных учреждений тех же государственных образований, а также представители от Главнокомандования». Примечательно, что принцип территориального представительства должен был, по мнению донских политиков, сохраниться и для «губерний, освобожденных от большевиков армиями Главнокомандующего – по одному от каждой губернии и по одному от больших городов (Харьков, Екатеринослав, Одесса)». Правда, при этом их численность опять-таки не должна была превышать численность представителей от казачества. К тому же, в предполагаемом законосовещательном органе оставались бы и казачьи делегаты Учредительного Съезда (7).
Но уже во время возобновившейся сессии ЮРК, 17 и 18 июля 1919 г., ее участники основное внимание стали уделять проблеме создания не законосовещательного, а законодательного органа, компетенция которого охватывала бы все направления «гражданской жизни». Обоснование этого представители казачества видели в том, что «их местные органы являются органами законодательными и с законодательным характером этих органов свыклось казачество». Так в государственной декларации Терского войска заявлялось: «Терское казачье войско есть неделимая часть единого, великого, свободного демократического государства с широкой местной автономией на исконных казачьих началах». Кубанские делегаты шли еще дальше, говоря о России как о «будущей демократической, федеративной республике». Мотивы участия казачества в конференции выразил профессор Баскаков: «Цель Юго-Восточного Союза – сохранить до образования общегосударственной власти, что казаки имеют. В Южно-Русский союз входят государственные образования – Дон, Кубань и Терек, но двери не закрываются и для других государственных образований. Конференция поставила задачу не только образовать единый казачий фронт для борьбы с большевизмом для отстаивания в будущем Учредительном Собрании казачьих интересов, но и принятие участия в образовании Южнорусской государственной власти». Баскаков отметил, что генерал Деникин «готов Особое при нем Совещание распустить, если будет представлена схема будущей власти, отвечающая интересам Единой России и ее государственности (подобная «схема» реорганизации власти была фактически осуществлена Деникиным в конце 1919 г. – В.Ц.)» (8).
Представители Особого Совещания также подготовили к открытию сессии ЮРК свой проект, утвержденный Главкомом ВСЮР. Проект, опубликованный в ведущих газетах белого Юга, начинался с торжественного утверждения: «Русское Государство как единое целое, с момента признания в нем единой верховной власти в лице Верховного Правителя Адмирала Колчака, восстановлено». После этого, «впредь до Учредительного Собрания… никакое устройство ни целого, ни частей Русского государства не может приять силу иначе, как по воле Верховного Правителя или его полномочных заместителей». Предложенное наименование – «Правительство Юга России» – считалось неприемлемым в перспективе ожидавшегося «освобождения Москвы» (более подходящим считалось «Правительство областей, занятых армиями Главнокомандующего ВСЮР»). Не оспаривая сохранение законодательных полномочий казачьих парламентов в пределах войсковых территорий, делегаты Особого Совещания стояли на позиции, что во всероссийском масштабе, в условиях признания генералом Деникиным власти Верховного
Правителя России, Главком ВСЮР «в делах законодательных и управлении действует от имени Верховного Правителя». Следовательно, невозможно введение без санкции адмирала Колчака «каких бы то ни было общегосударственных законодательных органов… ограничивающих диктаторскую власть». Подчеркивался и единственно приемлемый в условиях войны принцип единоличной диктатуры во всех белых регионах: «При наличии диктаторской власти, каковою является власть Верховного Правителя, и высшая общегосударственная власть в отдельных областях России, действующая от имени Верховного Правителя, в условиях переживаемого времени, должна иметь всю полноту и независимость полномочий в делах управления и законодательства. Посему требования зависимости Главнокомандующего в деле образования Правительства от представительного органа является при данных условиях неосуществимым, тем более что орган этот представляется лишь законосовещательным».
Определялся и масштаб переговоров на ЮРК. «Переговоры и соглашения с представителями отдельных областей могут иметь значение лишь обмена мнений предварительного и подготовительного характера и юридическим основанием к созданию государственных учреждений не являются», «юридическое значение могут иметь лишь акты Верховной власти». Тем не менее, переговоры с представителями казачьих областей признавались необходимыми, а в проектируемый Совет начальников управлений можно было «допустить представителей от казачьих областей с портфелями по своим делам». Предполагавшийся «законосовещательный орган» следовало создать «по принципу территориальному». Территориальное представительство должно было учитывать перспективу того, что «компетенция этого органа должна распространяться на большую часть Европейской России». Поэтому, хотя «представителям казачьих областей в нем должно быть уделено особое почетное место, ввиду исключительных заслуг казачества перед Россией… никоим образом не может быть сохранено равенство между представителями казаков и всех прочих частей России в совокупности, как Поволжье, Московский район и другие области». По назначению Главкома, а не «по выбору политических партий и групп», в законосовещательный орган должны были войти «представители общегосударственного интереса… не связанные с какой-либо территорией и отмеченные лишь своими заслугами на поприще церковного, государственного и общественного служения». Законосовещательный орган мог получить право запросов исполнительной власти, однако без права выражения правительству недоверия.
Единство России гарантировалось также и тем, что «все территории, посылающие своих представителей в Высший Совет, должны признавать единую верховную власть Верховного Правителя России Адмирала Колчака и видеть в Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России главу правительства, действующего от имени Верховного Правителя на всей территории, которая занята армиями, подчиненными Главнокомандующему». Главком ВСЮР должен был установить «порядок местного законодательствования». Вопрос об отношении к Колчаку обсуждался и во время предварительных слушаний делегаций казачьих войск на заседаниях Большого Круга Терского Войска (25–28 июня). Был принят предложенный донской делегацией проект резолюции: «Признать адмирала Колчака как Верховного Главнокомандующего всеми вооруженными силами России, в этом отношении подчиниться ему. Стремясь всеми силами к созданию единой российской власти, опирающейся на местные власти до созыва Учредительного Собрания, но, не зная сущности и природы власти адмирала Колчака, теперь же изучить эту власть, оставляя пока всю полноту власти в гражданском отношении в своих руках». Данный проект предлагался уже после приказа Деникина о подчинении адмиралу Колчаку как Верховному Правителю и, декларируя подчинение военное, по существу, оставлял открытым вопрос о «гражданском подчинении». Однако, учитывая заявленные Российским правительством решения о сохранении за казачьими войсками их прав внутреннего самоуправления, а также уже сложившуюся систему единого военного командования на белом Юге (Главком ВСЮР) и определенную соподчиненность военной и гражданской властей, трудно предположить наличие непримиримых разногласий между южнорусским казачеством и всероссийской властью.
О том, что в будущей российской государственности не будет места «самостийности», и об оптимальных вариантах государственного устройства заявлял в своем выступлении на Терском Круге делегат от Осетии Н. Бигаев: «Кто не лишен способности вдумчиво наблюдать жизнь, тому не трудно заметить, как левые пытаются обработать казаков, избрав их объектом для восстановления своего революционного положения, выдвинув новые лозунги: самостийность и федерация. Ни наше историческое прошлое, ни культурный уровень, ни степень политического развития, ни точные данные науки государственного права, наконец, ни политический строй величайших держав мира не дают нам верных данных, чтобы с легким сердцем приступить к расчленению России на составные федеративные государства… И в это время нам, как и раньше, говорят об образовании чуть ли не в каждой губернии особого государства… Мы не имеем примера расчленения единого целого на части. Обращаясь к нашей союзнице – Англии, мы видим, что эта страна неиссякаемых богатств, духовных и материальных, победоносно закончила войну и сейчас снабжает нас всем до последнего ремешка… Она имеет автономное устройство. Вот страна, достойная подражания и искреннего нашего поклонения» (9).
Укреплению позиций Деникина способствовал опубликованный ответ Колчака о пределах полномочий власти белого Юга (см. приложение № 32). В последнем пункте телеграммы Колчака председателю делегации Особого Совещания в Париже генералу Драгомирову от 19 августа указывалось о возможности образования «для обсуждения вопросов общего значения… междуобластного совета из представителей отдельных самоуправляющихся областей, а также прочих губерний, управляемых на общегосударственном основании» (10). Таким образом, государственные образования Дона, Кубани и Терека могли рассматриваться в качестве «самоуправляющихся областей», а не суверенных «государственных образований». По мнению Челищева – главы делегации Особого Совещания на ЮРК: «После изучения всех этих документов политика Главнокомандующего в вопросах объединения с Казачьими Войсками становилась бесспорной и должна была опираться на указания Верховного Правителя» (11).
Вскоре споры о законодательной или законосовещательной функции будущего представительного органа власти, характерные для летних заседаний, сменились более серьезными дискуссиями о государственном устройстве. На сессии ЮРК 5 сентября 1919 г. казачьи делегации настаивали на признании для казачества статуса «федерации», а не «областных автономий». Предполагалось, что члены будущей федерации смогут сами определить круг полномочий, передаваемых «центру», и решить вопрос о том, какие именно структуры будут заниматься подобным «разграничением». В этом отношении делегация Особого Совещания предлагала исходить из проекта Высшего Совета, создаваемого по образцу, схожему с Государственным Советом Российской Империи (половина его членов будет состоять из лиц, назначенных Главкомом, а вторая половина представлена «выборными от казачьих областных органов, земств и городов»). Согласно проекту (автор – начальник отделов законов и пропаганды К. Н. Соколов), Высший Совет определялся как «законосовещательный орган, имеющий право делать запросы и требовать отчетности у министров и главноуправляющих ведомствами». Членом Высшего Совета мог быть русскоподданный, достигший 30 лет, с образовательным цензом не ниже среднего учебного заведения. Сессии Высшего Совета объявлялись Главкомом, имевшим также право роспуска Совета и право утверждать любое его постановление (даже и не получившее большинства голосов) (12).
Проект Соколова пытался найти оптимальное сочетание всероссийской и местной власти, избегая при этом «упреков в федерализме», не популярном на белом Юге в 1919 г. Совет должен был основываться на принципе сговора и соглашения. Планировалась следующая структура Высшего Совета: «1) Общее Собрание, предназначенное для обсуждения законодательных предположений общегосударственного значения; 2) Особое присутствие, образуемое по назначению Главнокомандующего из членов Высшего Совета для рассмотрения проектов местного значения». Членство в Совете должно было отражать территориальные, национальные и сословные особенности Юга России: «В состав Совета предполагалось ввести:
1) Председателя и членов Совета – начальников управлений (Совета министров);
2) Представителей: а) от губерний, по два от каждой, избираемые губернскими земскими собраниями; б) от городов, выделенных в самостоятельные земские единицы (по одному от Киева, Одессы и Харькова – как центров Киевской, Новороссийской и Харьковской областей. – В.Ц.) по избранию городских дум, в) от горских племен Дагестана, Ингушетии, Кабарды, Осетии и Чечни – по одному;
3) Члены, непосредственно назначаемые Главнокомандующим из лиц, известных своею деятельностью на поприще церковного, государственного и общественного служения, всего в числе, вместе с членами правительства, не превышающем количества представителей земства, городов и горских племен» (13). Тем самым высший законосовещательный орган становился своеобразным подобием парламента, подчиненного высшей исполнительной власти – национальной диктатуре. Состав Совета (половина членов – по назначению, половина – выборные, причем не напрямую, а на собраниях представительных учреждений), отсутствие у него законодательных полномочий и подчиненность Главнокомандующему исключали любые возможные попытки «общественного давления» на принятие государственных решений, делали его сугубо деловым органом, схожим с Государственным Земским Совещанием, структура которого, независимо от проекта южнорусского Высшего Совета, была утверждена Колчаком в сентябре 1919 г.
Проект Соколова не был принят на сессии ЮРК. Казачьи делегации настаивали на создании т. н. Палаты областных представителей, опять-таки с законодательными полномочиями. По их мнению, Правитель Юга России (так стал бы называться Главком ВСЮР) мог осуществлять законодательную власть только совместно с «Палатой», в которой количество представителей казачества должно было соответствовать количеству представителей «других областей». Отставки и назначения министров предполагалось согласовывать с Палатой, она же получала право выносить вотум недоверия правительству или отдельным его членам, набирая для этого 2/3 голосов своего состава (14).
Трудно предположить, стал бы Высший Совет постоянно действующим после окончания войны, были бы его полномочия подтверждены Национальным Собранием, но очевидно, что в случае утверждения принципа диктатуры или возрождения монархии (о республиканской форме правления, как уже отмечалось, заявляли только кубанские делегаты) будущая верховная власть могла использовать Совет как орган, временно заменяющий законодательные учреждения (возможно, его название и структура могли быть изменены, а представительство расширено в общероссийском масштабе). На последних заседаниях осенней сессии ЮРК (24–25 ноября 1919 г.) обсуждался проект создания исполнительной власти в форме предложенного делегацией Особого Совещания проекта «Совета начальников управлений» (термин «министерство» на белом Юге не применялся, уступая в этом первенство министерствам омского правительства) при Главнокомандующем ВСЮР (15).
Перемены в исполнительной власти предполагали постепенное упразднение Особого Совещания и создание нового правительства, посты в котором (хотя и на правах министров без портфелей) получали представители Дона, Кубани и Терека (по одному от каждого войска) (16). Так система представительства реализовывалась бы через делегирование министров, получавших полномочия на создание коалиционной модели исполнительной власти. Данный принцип, классический с точки зрения политической тактики, мог ускорить процесс слияния казачьей и общероссийской государственности. Вообще, временный характер Особого Совещания, отсутствие у него статуса реальной исполнительной власти давали основания утверждать, что его состав и полномочия не остались бы неизменными в «освобожденной России» (17).
Формирование «Совета начальников управлений» предлагалось следующим образом. Главком (Правитель Юга России) назначает председателя Совета начальников управлений и утверждает представляемый им список кандидатов на министерские посты. Главком утверждает (по представлению краевых казачьих правительств) и «министров по делам Донского, Кубанского и Терского края». Данные министры получали право отзыва принимаемого Советом начальников законопроекта в том случае, если находили его противоречащим интересам представляемого ими казачьего войска. Главком же получал право наложить вето на любой закон, принимаемый краевыми властями, если он противоречил общероссийским интересам. Предусматривалось право кассации отклоненных законопроектов как с той, так и с другой стороны – через посредство Особого Суда (или Правительствующего Сената). Но проект Совета начальников управлений также не был принят (18).
Работу ЮРК предполагалось завершить 31 октября 1919 г. принятием особой Декларации о структуре единой власти на Юге России. Вслед за этим предполагалось создание новых органов верховного управления – Высшего Совета и Совета министров. Однако в результате событий октября – ноября 1919 г. на Кубани, связанных с арестом группы оппозиционных деникинскому правительству депутатов Рады, и с изменением Конституции Края (в сторону усиления полномочий нового атамана – генерал-майора Н. М. Успенского) кубанская делегация на сессиях ЮРК отсутствовала, затем был заменен ее председатель (вместо И. Л. Макаренко им стал депутат Краевой рады кадет П. М. Каплин) (19). В течение ноября заседания были посвящены главным образом вопросам будущей финансовой системы «возрожденной России» (20).
Подводя итог осенней сессии ЮРК, генерал Деникин отмечал «достижение принципиального соглашения с Доном и Тереком о конструкции Южной государственной власти». Еще 16 октября 1919 г. на возобновившейся сессии в Новочеркасске были согласованы первые пункты «Общих Положений о конструкции власти на Юге России». Они гласили: «1) Государственные образования Дон, Кубань и Терек входят в состав Единого Государства Российского, образуя нераздельное с ней целое, и пользуются впредь правом свободного устроения своей внутренней политической и народно-хозяйственной жизни. 2) Войдя в состав Единого Государства Российского, Дон, Кубань и Терек управляются в своей внутренней политической и народно-хозяйственной жизни на основании издаваемых их законодательными учреждениями законов. Дела общегосударственные составляют в порядке законодательства и управления предмет ведения органов общегосударственной власти и определяются Особым Положением». Третий пункт после долгих споров был принят в компромиссной редакции: «Вхождение государственных образований Дона, Кубани и Терека в состав Единого Государства Российского совершается через акты признания их законодательными учреждениями единой всероссийской верховной власти и принятия законодательными учреждениями Дона, Кубани и Терека Особого Положения, изданного Главнокомандующим Вооруженными Силами на Юге России как представителем Верховного Правителя. Дальнейшее изменение Особого Положения осуществляется в порядке общегосударственного законодательства» (21).
Таким образом, можно было считать завершенным этап согласования позиций по вопросу о форме государственного устройства на белом Юге. Впереди предстояла еще большая работа по определению, что можно отнести к ведению «органов общегосударственной власти», а что к ведению властей «государственных образований». Но главное было очевидно – Конференция все более и более эволюционирует в сторону признания федеративных начал организации будущей государственности. Вместо проектов «областной автономии», выдвигаемых Особым Совещанием, предполагались проекты, исходившие из принципов федеративного и даже конфедеративного (как союза суверенных государств) устройства (22). В дальнейшем, в 1920 г., отношения между казачеством и общероссийской белой властью будут строиться на федеративной основе. Поражение ВСЮР в «походе на Москву», быстрое отступление за Дон и в Крым делало бессмысленными предшествующие соглашения. Замена Особого Совещания «сокращенным» «Правительством при Главнокомандующем» во главе с донским атаманом генерал-лейтенантом А. П. Богаевским представляла, по сути, не реорганизацию управления в общем процессе создания южнорусской власти, а действие, вызванное необходимостью иметь упрощенный аппарат в условиях поражений на фронте (23). Сформированное в середине февраля 1920 г. Южнорусское правительство Н. М. Мельникова было компромиссом с казачьими кругами и выполняло «демократическую программу», весьма далекую от принципа диктатуры. Власть Главнокомандующего полностью контролировалась Верховным Кругом Дона, Кубани и Терека и ограничивалась исключительно сферой военного руководства (24). Окончательное формирование государственной власти на основе принципа национальной диктатуры так и не состоялось.
1. ГА РФ, Ф. 439, Оп. 1. Д. 34. Лл. 1–7; Ф. 6611. Оп. 1. Д. 1. Л. 20; Ф. 5827. Оп. 1. Д. 78. Л. 1–2; Скобцов Д.Е. Указ, соч., с. 171–172; Быч Л.Л. От Южно-Русского Союза к Федеративной России. 1919 г. Екатеринодар, 1919, с. 20—23
2. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 194. Лл. 1–5; Ф. 446. Оп. 2. Д. 2. Лл. 27–27 об.; Ф. 6088. Оп. 1. Д. 11. Л. 111; Ф. Varia. Оп. 1. Д. 127. Лл. 8—11; Пасманик Д. С. Указ, соч., с. 165–166; Южные ведомости, Симферополь, № 41, 22 февраля 1919 г.; № 74, 5 апреля 1919 г.; Марголин А. Украина и политика Антанты. Берлин 1924.
3. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 248. Лл. 3–5; Деникин А. И. Указ, соч., т. IV, Берлин, 1925, с. 202.
4. Там же, с. 203; ГА РФ. Ф. 6344. Оп. 1. Д. 70. Л. 1; Вольная Кубань, Екатеринодар, 7 октября 1918 г.; Народовластие. Сборник статей, № 1, Екатеринодар, 1919 г., с. 12–13.
5. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 13. Л. 16.
6. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 3. Лл. 9-10.
7. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 3. Л. 11.
8. Там же. Л. 19; Ф. 5881. Оп. 2. Д. 248. Лл. 7–9.
9. ГА РФ. Ф. 5955. Оп. 1. Д. 3. Л. 55; Ф. 5881. Оп. 2. Д. 248. Лл. 8, 9.
10. Правительственный вестник, Омск, № 234, 14 сентября 1919 г.
11. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 3. Л. 27; Д. 4. Лл. 16–17, 22.
12. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 4. Лл. 1–9.
13. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 183. л. 1–2; Киевлянин, Киев, № 40, 11 октября 1919 г.; Астров Н. И. Воспоминания // Библиотека-фонд «Русское Зарубежье». Ф. 7. Д. 12. Лл. 90–91.
14. ГА РФ. Ф. 115. Оп. 1. Д. 37. Лл. 3–5; 49–50; 63–65.
15. ГА РФ. Ф. 115. Оп. 1. Д. 37. Лл. 47–48.
16. Киевлянин, Киев, № 17, 10 сентября 1919 г.; ГА РФ. Ф. 6344. Оп. 1. Д. 70. Л. 9; Ф. 5955. Оп. 1. Д. 3. Л. 55.
17. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 10–15.
18. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 3. Лл. 49–50.
19. Скобцов Д. Е. Драма Кубани (ноябрь 1919 г.) // Голос минувшего на чужой стороне. Кн. 14, Париж, 1926; ГА РФ. Ф. 6344. Оп. 1. Д. 70. Л. 21.
20. Новая Россия, Харьков, № 143, 8 ноября 1919 г.
21. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 3. Лл. 43–44, 46; Д. 4. Лл. 28–29, 69 об.
22. Соколов К. Н. Правление генерала Деникина. София, 1921, с. 168–169.
23. ГА РФ. Ф. 5827. Оп. 1. Д. 161. Л. 2.
24. ГА РФ. Ф. 115. Оп. 2. Д. 30. Лл. 2–6; Д. 37. Л. 1.
Глава 6
Проекты административно-территориального деления Российского государства на белом Юге.
Модель «областного устройства» в 1918–1919 гг.
В условиях гражданской войны, при обширности территорий, контролируемых белыми армиями в рассматриваемый период, важнейшим условием обеспечения надежного тыла и, следовательно, направлением внутренней политики белых правительств становилось укрепление местной власти. Принципиальная основа этой политики российского Белого движения состояла в следующем. Во-первых, Гражданская война, как военно-политическое противостояние двух систем (советской и антисоветской), предполагала их полное взаимоисключение в политико-правовом аспекте. Это отражалось прежде всего в актах белых правительств (постановления ВУСО, ВСП и др.), делавших юридически неприемлемой всю законодательную практику, проводимую на территории, освобожденной от советской власти. Поэтому ликвидировались все местные советские структуры. Чтобы сохранить хотя бы относительную устойчивость белого «тыла», требовалось создать в довольно короткие сроки новые структуры управления. Сделать это можно было либо путем возрождения уже существовавших ранее элементов, в частности земства и городского самоуправления, либо путем установления административного аппарата, назначаемого центральными органами военной власти. Как правило, первоначально воссоздавался управленческий административный аппарат, а только после этого – структуры самоуправления. Это нередко становилось причиной недовольства и обвинений белой власти в «недемократичности». Но административные рычаги управления были наиболее просты, с точки зрения быстроты их создания, а так как решать все проблемы из центра было невозможно, то по мере расширения территории приходилось переходить к системе управления, использовавшей традиционные «гражданские» формы.
Во-вторых, приходилось учитывать проявление сепаратизма, когда после прихода к власти большевиков многие окраины бывшей Российской Империи в той или иной форме выразили стремление к своей государственной независимости. «Собрать» их и удержать в обновленной российской политической системе было нелегко. И если вопрос о создании всероссийской власти и упразднении областных правительств был формально решен еще Уфимской Директорией, то в дальнейшем требовалось не просто реанимировать старую систему управления, основанную на централизованно-бюрократическом принципе, но и создать новую, учитывающую произошедшие политические перемены. Требовалось, в частности, найти оптимальное сочетание интересов центра и регионов. В ряде разделов уже рассматривались различные проекты создания власти на территориях, формально считавшихся «частью будущей, освобожденной от большевизма, России», но на практике временно опиравшихся на собственный административный аппарат и структуры самоуправления.
Наконец, следовало учитывать и общеевропейские, и общемировые тенденции в решении «национальных проблем» после окончания Первой мировой войны: «Великая мировая война, являющаяся мировой борьбой народов, и затем – победа держав Согласия над германской коалицией, открывающая порабощенным народам пути к свободной и независимой национальной и государственной жизни, выдвинули на первое место принцип национального самоопределения населения различных, больших и малых, областей».
В этом отношении показателен опыт обращения к модели т. н. областного устройства, призванной, с одной стороны, сочетать централизованную систему управления, а с другой стороны, учитывать широкий круг местных интересов. Подобную модель, в частности, призвано было осуществить областничество в Сибири и среди казачьих областей. Однако первый «опыт» предполагавшегося областного устройства относился еще к периоду работы Юридического Совещания Временного правительства осенью 1917 г., когда в качестве «предварительного проекта статей Основных законов по вопросу об автономии (федерации)». В нем утверждалось, что «Государство Российское едино и нераздельно», но при этом «в Государстве Российском будет введена областная автономия». Устройство областных учреждений, их компетенция «определялась законами, издаваемыми центральной законодательной властью», но «законы, изданные областными властями, не имели обязательной силы, если противоречили этим основным законам… изданным центральной государственной властью». В любом случае, «губернские и уездные правительственные учреждения» должны были «непосредственно подчиняться областным установлениям». Ф.Ф. Кокошкин на съезде кадетской партии отмечал, что «при огромной величине своей и огромном разнообразии местных условий Россия не может управляться вся из центра. Ей необходимы широкое развитие местного самоуправления и децентрализация законодательства. Право автономии должно быть предоставлено существующим территориальным единицам, губерниям и областям, с правом издания местных законов». Министр Некрасов поддерживал: «Временное правительство должно стоять на точке зрения децентрализации законодательства: нельзя, сидя в Петрограде, создавать законы для всей обширной и разноплеменной России». Поэтому «для России необходима областная автономия, которая, однако, не должна служить исключительно средством национального самоопределения, но политически всесторонне воспитать и развить народные массы». В то же время Кокошкин выступал против федеративного принципа по причине, во-первых, «неприемлемости искусственного предварительного раздробления частей России» и, во-вторых, из-за опасений «перед центробежными силами, перед стремлением некоторых областей к сепаратизму» (1).
Но в 1917 г. предполагавшиеся реформы не осуществились. В период революции и гражданской войны областничество стало первым опытом поиска некоего «среднего пути» между унитарной и федеративной системами. Сформировавшееся в условиях крайней политической нестабильности, оно смогло реализоваться лишь отчасти: большая часть разработок по формированию областничества осталась на стадии проектов, заслуживающих, тем не менее, рассмотрения. Термин «область» неоднократно использовался в различных белых регионах; в общем его можно определить как административно-территориальное объединение нескольких смежных губерний, образованное для эффективного оперативного управления тылом. Однако на белом Юге и в Сибири областничество приобретало национально-государственный характер: области объединяли здесь несколько губерний, схожих по экономическому и национальному укладу. На белом Юге в течение 1919 г. было учреждено три таких области – Новороссийская, Киевская и Харьковская, а также Терско-Дагестанский край со статусом области. Областное устройство предполагалось постепенно распространить на всю территорию России. Как было отмечено в проекте будущих «Основных законов Государства Российского», разработанных ВНЦ в 1919 г., «самоуправление губернии в отдельных случаях должно быть объединено в самоуправление более обширных соединений, включающих в себя несколько губерний, и тем самым областным нуждам и потребностям будет дано надлежащее удовлетворение» (2).
Обсуждение планов областного устройства проходило еще в рамках созданной «Подготовительной по национальным делам Комиссии» в январе 1919 г. Ее председатель В. В. Шульгин полагал вариант областной автономии вполне приемлемым для сохранения единства России. В Комиссии рассматривались, преимущественно, проблемы территориального разделения только малороссийских губерний, хотя в ее составе были предусмотрены отделы: «великороссийский, малороссийский, белорусский, литовский, латышский, эстонский, финляндский, грузинский, армянский». В отделах работали ученые-правоведы, юристы (М.А. Ляпунов, П.М. Богаевский, С. Г. Грушевский, Н.К. Могилянский), бывшие депутаты Государственной Думы (А. И. Савенко, Е. П. Ковалевский). Характерная оценка перспектив «областного устройства» давалась Шульгиным в частной телеграмме из Одессы 9 января 1919 г.: «Никакого Южнорусского правительства не допущу, пока я здесь, наоборот – идея Областных Генерал-Губернаторств начинает прививаться и получит научную разработку в национальной комиссии» (3). В основу планов «областной автономии» был положен «Наказ» Всероссийскому Учредительному Собранию от Киевской губернии (октябрь 1917 г.), предполагавший разделение Украины на Киевскую, Харьковскую, Екатеринославскую и Одесскую области. В «Наказе» отмечалась необходимость создания областных законодательных собраний, наделенных полномочиями губернских земств, которые предполагалось распустить, сохранив уездный и введя волостной уровень земского самоуправления (4). Профессор-экономист А.Д. Билимович, возглавлявший Общий отдел комиссии, обосновал необходимость введения модели Области, основанной на совокупности «физико-географических, этнографических, экономических и историко-политических признаков». В основу областного деления предполагалось положить прежде всего экономический критерий (специализация сельского хозяйства, торгово-промышленные особенности и т. д.). Разделение на губернии и уезды предлагалось оставить неизменным, исходя из важности уже сложившегося на этих уровнях земского самоуправления. В итоге Билимовичем было предложено разделить Южную Россию на три области: Юго-Западную (Правобережная Малороссия в составе Киевской, Волынской и Подольской губерний), Левобережную Малороссию (Черниговская, Харьковская и Полтавская губернии), Южную Степную (Херсонская, Екатеринославская губернии и Северная Таврия). Малорусский отдел (его возглавлял профессор И. А. Линниченко) в целом поддержал проект Билимовича (5). Что касается решения вопроса о возможном «выделении Украины» из состава Российского государства (признания даже самого понятия «Украина»), то отдел дал на это достаточно категоричный ответ: «Население Южной России всегда самоопределяло и ныне самоопределяет себя русским, и к украинству, которое является не нацией, а политической партией, взращенной в Австрии и служащей видам австро-германской политики, относится явно отрицательно» (6).
Работа данного отдела оказалась наиболее продуктивной по сравнению с остальными отделами Комиссии, его предложения предполагалось использовать на Парижской мирной конференции, в частности для обоснования новых западных границ России, с учетом признания независимости Польши и аннексии Бесарабии Румынией (7). С сентября 1919 г. работа по подготовке проектов «областного устройства» перешла в «Комиссию по рассмотрению вопроса об областном управлении» во главе с начальником УВД, сенатором В.П. Носовичем. Результаты этой работы сводились главным образом к обоснованию приоритета «областной автономии» перед федерализмом. Это было актуально в условиях роста, т. н. «окраинного сепаратизма» (на Украине, в казачьих областях) и в связи с работой Южнорусской конференции, призванной урегулировать отношения между всеми административно-территориальными и государственными образованиями белого Юга (прежде всего с казачеством). Необходимо отметить, что модель «федерализма», понимаемого как «объединение самостоятельных государственных образований», отвергалась как «нежизненная». В то же время Государственный контролер в составе Особого Совещания, известный правовед В. А. Степанов, возглавлявший Комиссию с апреля 1919 г., отмечал в интервью харьковской газете «Родина»: «Мы являемся решительными бесповоротными противниками всякого рода федерализма. Но так же решительно, как мы отрицаем возможность федерации, так же решительно мы стоим за создание местных автономий во всех тех местностях, где для этого имеются основания – исторические, национальные и другие… Пределы автономии будут установлены в зависимости от условий той или иной местности. Но нигде автономия не должна находиться в противоречии с идеей Единой России» (8).
В работе Комиссии активно участвовал доктор государственного права, профессор Московского университета, П. И. Новгородцев. Именно ему принадлежал проект введения областной автономии, принятый Комиссией в качестве основы будущего административно-территориального устройства. Новгородцев на первом же заседании (21 сентября 1919 г.) заявил, что «введение автономии возможно лишь тогда, когда будет налицо сильная твердая центральная власть». На момент осени 1919 г., по его мнению, «мы переживаем процесс лишь утверждения такой власти. А потому сейчас не может быть и речи о децентрализации правительственного управления». Новгородцев выступал против статуса каждой губернии как главной единицы областного управления и поддерживал тезис Билимовича о необходимости «группировки губерний по экономическому принципу». Помимо экономической, Новгородцев выделял также и социально-культурную автономию. В составленной им для Деникина Декларации «К населению Малороссии» (своеобразное озвучивание будущей областной автономии, отрицавшей даже само название «Украина») от 12 августа 1919 г. говорилось о «единстве», которое гарантирует суверенитет России, без которого немыслима полная и правильная хозяйственная жизнь, когда север и юг, восток и запад обширной державы в свободном обмене несут друг другу все, чем богат каждый край, каждая область». «В основу устроения областей Юга России будет положено начало самоуправления и децентрализации при непременном уважении к жизненным особенностям местного быта». Признавалось «совершенно недопустимым» «преследование малорусского народного языка». Объявлялось, что «каждый может говорить в местных учреждениях: земствах, присутственных местах и суде – по-малороссийски». В печати и в частных школах «малороссийский язык» употреблялся «без ограничений», а в «казенных» и «начальных школах» мог употребляться факультативно. Примечательно, что еще в 1917 г. в самом начале споров о будущем государственном устройстве России вообще и статусе Украины в частности высказывались мнения о возможности перенесения столицы России в Киев, что давало бы значительные геополитические «выгоды»: сближение с землями, населенными западными и южными славянами, и «Россия сделалась бы более и самостоятельнее» (9). Основой будущего областного самоуправления, по мнению Новгородцева, могло стать земство. При этом можно было бы допустить передачу полномочий губернского земства областному управлению, сохраняя уездное земство и расширяя полномочия волостного земства. Примечательно, что подобные планы (в отношении губернского и волостного земства) осуществлялись при проведении земской реформы в Таврии в 1920 г.
Соглашаясь с Новгородцевым, предлагал «построить областную автономию на испытанных в русской жизни началах земского самоуправления» еще один правовед, профессор Донского университета А. А. Алексеев, также работавший в Комиссии. Еще летом 1919 г. в Ростове-на-Дону им была опубликована брошюра «Единая или Федеративная Россия». В ней подчеркивалась принципиальная важность одного из главных лозунгов Белого движения – «Единая, Неделимая Россия». Алексеев предполагал сохранить неизменной в «новой Конституции» первую статью «Основных законов Российской Империи» (изд. 1906 г.): «Государство Российское едино и нераздельно». Местная власть в «освобожденной от большевизма России» могла строиться как на основе т. н. «коронной администрации», то есть управление было бы «у лиц, назначаемых правительством», так и на основе «самоуправления», при котором «часть государственной власти передается на места, административные дела, имеющие местный характер, передаются на разрешение самому местному населению, обыкновенно в лице его выборных представителей». В основу взаимодействия центральной и местной властей должен быть положен критерий «соответствия законности», при нарушении которого и «органы администрации», и «органы самоуправления» могут отменять постановления, изданные с нарушением права. При этом «право законодательствовать» не есть «самопроизвольное право» области. Она получает его со стороны государственной власти, которая сама устанавливает конституцию области, т. е. определяет ее организацию и компетенцию». «Законы, издаваемые местными законодательными органами, нуждаются в утверждении государственной властью… в каждой области имеется наместник или представитель центральной государственной власти, который служит связующим звеном между государством и областью и поддерживает и сохраняет в области общегосударственные интересы» (10).
Отвергая актуальность принципа «федерализма» для России, Алексеев отмечал, что «федеративное устройство» не означает «децентрализации», а напротив, «есть путь объединения государств». «Все сколько-нибудь прочные федерации возникли из соединения нескольких государств в одно целое, а не из разъединения единого государства на несколько новых государственных образований». Учитывая то многообразие «экономических, религиозных, бытовых интересов», которые были в области, Алексеев полагал явно недостаточным ограничиться лишь «наделением этих областей правами самоуправляющихся единиц» и «передачей в их собственное заведование только местных административных дел», считал необходимым предоставление областям «широкой автономии, гарантирующей сохранение и дальнейшее развитие их местных особенностей, их своеобразного быта». По его мнению, «областная автономия» требовала «предоставления собственного законодательства, своего парламента, который будет идти навстречу местным потребностям и интересам». При этом «центральный парламент, разгруженный от местных дел, сосредоточит тогда все свое внимание на общегосударственных интересах». «Единая (унитарная) Россия и автономные области» – таким призывом заканчивалась брошюра Алексеева (11).
Своеобразным развитием позиции Алексеева стала изданная тогда же брошюра начальника Управления народного просвещения Особого Совещания, профессора государственного права Ростовского университета И. А. Малиновского «Единая
Россия и самостоятельность областей». В яркой, образной форме Малиновский изложил опыт «собирания России» на протяжении прошлых столетий, его преимущества и недостатки. К числу последних им была отнесена чрезмерная «централизация» и «бюрократическая опека», которые в условиях «обширнейших пространств» только вредили единству государства. Напротив, разумное развитие местного самоуправления, предоставление законодательных прав областным собраниям в пределах, допустимых для сохранения единства общероссийского законодательства, развитие «местных культурных центров» необходимы народам России в целях «воспитания политической сознательности и… чувства привязанности к тому целому, отдельные части которого пользуются самостоятельностью в сфере местных интересов» (12).
Не во всем соглашался с Новгородцевым и Алексеевым профессор государственного права, специалист по вопросам земского и городского самоуправления, член ЦК кадетской партии П.П. Гронский. В 1919 г. он занимал должность товарища управляющего отделом внутренних дел Особого Совещания по вопросам местного самоуправления. Признавая тезис Новгородцева о временном приоритете центральной власти над областной, при опоре на земство, он отстаивал необходимость сохранения именно губернского уровня административного и земского управления. Гронский предупреждал об опасности «областного бюрократизма» при создании новых управленческих звеньев в объединенных губерниях и считал, что аналогом предлагаемой Новгородцевым области мог стать «район», «основанный на экономическом тяготении и связанности губерний». Правда, в перспективе управление могло усложниться, поскольку областью наряду с волостью, уездом и губернией вводились еще и районы. Кассационной инстанцией при возникающих конфликтах между областной и центральной властью предполагался 1-й департамент Правительствующего Сената (13).
Глава УВД Носович предлагал разделение принципов, по которым создавались области. Во-первых, принцип «чисто правительственный», в соответствии с которым область функционировала как бюрократическая единица («коронная администрация» по оценке Алексеева) под контролем центральной власти. Во-вторых, принцип «областного, автономного самоуправления». В последнем случае в областях вводились выборные областные структуры, наделенные законодательными правами, в частности – выборный «парламент» (Областной Совет) и выборное «правительство» (Совет начальников управлений). Это позволило бы «разгрузить центральные законодательные учреждения».
На заседании 13 октября 1919 г. Комиссия утвердила проект разделения на области губерний Европейской России, причем Северная и Петроградская области во многом совпадали с тем разделением, которое сложилось к осени 1919 г. на территориях, контролируемых белыми армиями. Литва, Белоруссия, Прибалтика, а также казачьи области в проекте не рассматривались. Деление «Малороссии» на области принималось как уже существовавшее на территории ВСЮР (к Харьковской области добавлялись Курская и Воронежская губернии). Согласно проекту, Московская область включала в себя Московскую, Тверскую, Ярославскую, Владимирскую, Костромскую, Рязанскую, Тульскую, Калужскую, Орловскоую, Тамбовскую и Смоленскую губернии. Северная область состояла из Архангельской и Вологодской губерний. Петроградская – из Петроградской, Олонецкой, Новгородской и Псковской губерний. Поволжье и Приуралье разделялись на Казанскую (Казанская, Нижегородская, Вятская и Пермская губернии) и Средне-Волжскую (Самарская, Симбирская, Саратовская, Уфимская и Пензенская губернии) области. Степная область (Степной край) включал Астраханскую и Ставропольскую губернии. Черноморскую губернию следовало присоединить к Новороссийской области (14).
Итоговый проект обсуждался на заседаниях Комиссии 25–26 октября 1919 г. Позиции Новгородцева и Алексеева были приняты большинством участников. Было решено отложить окончательное решение областного вопроса до момента, пока не «установится твердый центр и не укрепится центральная власть… пока не создадутся на местах благоприятные условия как для осуществления областной автономии, так и для осуществления общегосударственной связи». Временный вариант представлял совмещение элементов «административного» и «общественного» управления в областничестве. В частности, в состав Совета при Главноначальствующем Области предлагалось ввести «представителей общественности» (данный орган состоял, как будет показано в следующем разделе, исключительно из чиновников). Предполагаемые областные структуры, компетентные в делах «культурного и хозяйственного характера чисто местного значения», не должны были заменять «органы административной власти, представляющей на местах центральную государственную власть», а только «осуществляли возложенные на областные автономные учреждения задачи законодательства и управления под общим надзором государства». Областные думы опирались на структуры земского и городского самоуправления, повторяя их компетенцию в более обширных масштабах (нескольких губерний). Областные управы – исполнительные органы, могли работать «во взаимодействии и под надзором представителей государственной власти, обязанных следить», как было записано в проекте, «не только за закономерностью постановлений, принимаемых органами самоуправления и законодательства, но и за соответствием их единству, благу и пользе русского государства». Таким образом, хотя областная власть и создавала некое «промежуточное звено» между центральным и губернским уровнями (это действительно порождало опасность «областного бюрократизма»), все же нельзя не отметить стремления обеспечить в этой системе взаимодействие «власти и общества» (15).
Практические результаты работы «областной» Комиссии и Комиссии «по национальным делам» повлияли на структуру Областей, построенных, правда, на основе «коронной администрации» и с весьма слабым «общественным представительством» (утверждены Главкомом ВСЮР по представлению Особого Совещания 25 августа 1919 г.). Эта структура определялась так: Харьковская Область (Екатеринославская, Харьковская, Полтавская, Курская губернии), Новороссийская Область (Таврическая, Херсонская губернии), Киевская Область (Киевская, Черниговская, Подольская губернии). В Екатеринославскую губернию включались Бердянский уезд Таврической губернии и Криворожский горнопромышленный район, выделенный из Херсонской губернии. Их возглавляли Главноначальствующие, наделенные «полнотой военной и гражданской власти» (16).
1. Савенко А. И. Украинцы или малороссы? (Национальное самоопределение населения Южной России). Б.м. 1919, с. 3; Копыстянский А. В. Возможно ли отделение Украины от России, Ростов-на-Дону, 1917, с. 52–53; Кроль Л.Л. Указ, соч., с. 44–45.
2. ГА РФ. Ф. 6088. Оп. 1. Д. 11. Л. 68.
3. ГА РФ. Ф. 5974. Оп. 1. Д. 17. Лл. 1–2; Ф. 446. Оп. 2. Д. 105. Лл. 1–3; Бортневский В. Г. К истории осведомительной организации «Азбука» // Русское прошлое, № 4, 1993, с. 172.
4. ГА РФ. Ф. 5974. Оп. 1. Д. 18. Л. 139.
5. Билимович А. Д. Деление Южной России на области. Екатеринодар, 1919, с. 1, 31–32.
6. Савенко А. Н. Указ, соч., с. 32.
7. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 105. Л. 12.
8. Родина, Харьков, № 51, 1 октября 1919 г.
9. ГА РФ. Ф. 5354. Оп. 1. Д. 16. Лл. 3–4; Заря России, Ростов-на-Дону, № 1, 15 августа 1919 г.; Копыстянский А. В. Указ, соч., с. 52.
10. Алексеев А. А. Единая или Федеративная Россия», Ростов-на-Дону, 1919, с. 3, 6–7.
11. Там же. С. 22, 29–32.
12. Малиновский И. «Единая Россия и самостоятельность областей», Ростов-на-Дону, 1919, с. 12–15.
13. ГА РФ. Ф. 5354. Оп. 1. Д. 16. Лл. 8–9.
14. Там же. Лл. 10–14.
15. Там же. Лл. 16–17.
16. Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемое Особым Совещанием при Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России. № 23, 19 сентября 1919 г. ст. 134.
Глава 7
Система местного управления на белом Юге.
Главноначальствующий Области – его статус и полномочия
В развитие идеи «административного» статуса «областного устройства» разработка «Временного Положения о гражданском управлении в местностях, находящихся под Верховным управлением Главнокомандующего ВСЮР», основывалась на принципе единоличной власти, доминирующей и в местном управлении и осуществляемой Главноначальствующим Области – «главным представителем Высшей Государственной Власти во вверенной ему местности, власть коего действует на все части подчиненного ему управления, как военного, так и гражданского» (1). На белом Юге было принято считать, что должность Главноначальствующего «носит чрезвычайный характер», обусловленный периодом военных действий и необходимостью временного приоритета военной власти над гражданской. «Временное Положение» в отношении губернской власти устанавливало, что «по ликвидации гражданской войны в губернии и по воспоследовании приказа Главкома ВСЮР об изъятии ее из театра военных действий права и обязанности по гражданскому управлению Главноначальствующего, всей или частью, возлагаются Главнокомандующим ВСЮР на губернатора». Таким образом, неправомерно считать, что принцип единоличного военного правления был единственным и постоянным в политической системе белых государственных образований. Однако, учитывая тот факт, что «пока велась гражданская война на Юге России, ни одна губерния не была исключена из района театра военных действий, ни в одной из них не был восстановлен нормальный порядок управления».
Учреждение должности Главноначальствующего призвано было, по воспоминаниям Челищева, «объединить в себе и военное командование, и гражданское правление». Власть должна была, «ориентируясь на законный порядок, имела бы формальное право и по существу была бы в силах сдерживать произвол военных властей, карая нарушителей закона», и одновременно с этим добиваться нормальной работы тыла. Назначение на должность Главноначальствующего производилось самим Главкомом по предварительному соглашению с Начальником Управления внутренних дел и по одобрению Особым Совещанием. Интересна, например, аргументация, выраженная Шульгиным относительно введения должности Главноначальствующего: «Непосредственное руководство этой в высшей степени ответственной, сложной, тонкой и трудной работой для Ростовского правительства невозможно. Слишком далеко оно. А если принять во внимание разрушение почты, телеграфа и, главное, путей сообщения, – пребывающее в далеком Ростове Особое Совещание в сущности отрезано от нас… чтобы в условиях военной обстановки вести более или менее успешную борьбу с разрушительными политическими течениями и скрытно работающими силами, нужно отлично знать местных деятелей, зорко следить за их работою и быстро принимать парализующие ее меры. Многие ли в Особом Совещании отчетливо представляют себе истинное положение вещей в нашем крае… знают здешних «деятелей» и правильно оценивают не слова, не заявления, с какими они являются в Ростов, а их поступки и побуждения… здесь, на месте?.. Главноначальствующий, власть которого является непосредственным отражением власти генерала Деникина… будет высоко авторитетным и прекрасно осведомленным во всех проявлениях жизни края органом».
В этой связи большое значение имели известность и авторитет Главнача среди местного населения. Из Главноначальствующих трех созданных Областей юга России – Харьковской, Новороссийской и Киевской – генерал-лейтенантов В.З. Май-Маевского, Н.Н. Шиллинга и генерала от кавалерии А. М. Драгомирова только последний был относительно хорошо известене в Киеве и, пожалуй, во всем Юго-Западном Крае. Осведомленность в местных делах давала возможность, в частности, разбираться в многообразии политических и общественных группировок, привлекать их к сотрудничеству с властью. Вообще государственное строительство в Киевской Области планировалось проводить в качестве своеобразного «опытного поля» для будущего административного устройства России. В Киев осенью 1919 г. предполагалось перенесение Ставки Главкома ВСЮР и Особого Совещания. В противовес идеологии «самостийной Украины» планировалось создать здесь центр политической ориентации на «Единую, Великую, Неделимую Россию». В сводке Отдела пропаганды от 15 августа 1919 г. отмечалось, что «важнейшие элементы для упрочения победы Добрармии на Украине» – это «соединение агитации с наличием вооруженных сил, скорейшее сформирование управления краем, насаждение порядка, отсутствие репрессий в отношении крестьян, захвативших частновладельческие земли, возрождение для агитации Свято-Владимировского братства, основанного еще в 1910 г. в Киеве с целью борьбы за русское начало в Юго-Западном Крае». Значительную поддержку Добровольческой армии оказывал митрополит Киевский и Галицкий Антоний (Хроповицкий). В первые же недели были сформированы губернская бригада Государственной Стражи, уездные и волостные станы Стражи, в ряде которых в большинстве случаев были представители не бывшей полиции, а местного крестьянства (2).
Отсутствие связей с местным населением приводило к ошибкам в управлении, неоправданному росту бюрократического аппарата, коррупции и в конечном итоге к дискредитации власти в глазах местного населения. Так, например, Главноначальствующий Харьковской области генерал Май-Маевский, плохо разбиравшийся в настроениях общественно-политических и коммерческих кругов губерний, входивших в состав его Области (Екатеринославской, Харьковской, Полтавской, Курской, Черниговской), с первых же дней своего правления слабо вмешивался в текущую экономическую и политическую жизнь. В результате общественные и коммерческие структуры (Совет 42-х, Центросоюз, Днепросоюз, ПО-ЮР («Общество потребительских кооперативов юга России») и др.) действовали бесконтрольно, со всей для себя выгодой используя провозглашенную Особым Совещанием свободу торговли. Когда же в октябре – ноябре 1919 г. Май-Маевский издал распоряжения, затрагивающие интересы «деловых кругов» Харьковской области (о «борьбе со спекуляцией», мобилизации теплой одежды, квартирной, автомобильной, вещевой повинностях для фронта), то сразу же в Ростов и Таганрог стали направляться требования об отставке Главнача Харьковской области (3). Обвинения аналогичного рода выдвигались также и против Главноначальствующего Новороссии генерала Шиллинга. Даже работа Драгомирова критиковалась на заседаниях ВНЦ. 29 ноября 1919 г. в докладе члена ЦК кадетской партии профессора В. И. Вернадского (бывшего директора Академии наук Украины) отмечалось, что «Главноначальствующий не пользуется в Киеве популярностью; нет веры во власть; между ним и населением нет нужного соприкосновения… отсутствие связи между властью и населением… благоприятствует духу безграничной власти» (4). Безусловно, при недостаточном знакомстве с местными условиями диктаторские полномочия не могли быть полностью реализованы.
Статус Главноначальствующего области Май-Маевский и Шиллинг получили в сентябре 1919 г., в ходе административно-территориальной перестройки белого Юга по «областному признаку». До этого Главноначальствующие осуществляли свои полномочия в пределах нескольких смежных губерний. Так, генерал Драгомиров после назначения на должность и прибытия в Киев (10 сентября 1919 г.) именовался Главноначальствующим Киевской Области. Однако неопределенность территориальных рамок полномочий приводила к введению подобных постов и в меньших районах. Например, после отражения налета банд атамана Шубы на Полтаву (начало октября 1919 г.) генерал-майор Кальницкий был объявлен Главноначальствующим Полтавской губернии, а позднее – Командующим Войсками Полтавской губернии (с 15 октября 1919 г.) (5). В ситуации, когда необходимо было удержать оборону на Крымских перешейках, командующий 3-го армейского корпуса генерал-майор Я. А. Слащов получил от Шиллинга в феврале 1920 г. право действовать в рамках полномочий Главноначальствующего Крыма.
Полномочия Главноначальствующего были весьма обширны. Имея право законодательной инициативы, он мог представлять на рассмотрение в Особое Совещание и самому Главкому проекты постановлений и распоряжений, контролировал назначения по УВД представителей местной администрации. Главноначальствующий мог приостанавливать или отменять решения органов местного самоуправления (земств и городских управ). В экономической сфере ему давалось право регулировать торгово-промышленную деятельность в Области. В случае нарушения действующего законодательства, фактов спекуляции и т. п. Главная мог производить секвестр имущества преступных лиц или коммерческих структур, налагать штрафы, устанавливать порядок работы фабрик и заводов и т. д. В дополнение к существовавшим штатным подразделениям Государственной Стражи Главноначальствующий мог также формировать «особые команды военной стражи», что было, например, сделано осенью 1919 г. в Киевской и Харьковской областях) (6). Наконец, «в обстоятельствах чрезвычайных» Главноначальствующему давались полномочия принимать любые распоряжения по Области, хотя бы и не предусмотренные законодательством Особого Совещания и приказами Главкома, хотя практически Главноначальствующие редко прибегали к такого рода «чрезвычайным мерам», ограничиваясь главным образом объявлениями военных мобилизаций, отдельными принудительными реквизициями, секвестром имущества спекулятивных кругов (7).
Единоличная власть Главноначальствующего должна была опираться на создаваемый в соответствии с «Временным Положением об управлении Областью» Совет при Главноначальствующем (исполнительная структура). В состав Совета входили: «Помощники Главноначальствующего Области по военной и гражданской части; прокурор судебной палаты; попечитель учебного округа и представители по одному из ведомств – управления внутренних дел, земледелия и землеустройства, продовольствия, торговли и промышленности, финансов, путей сообщения и государственного контроля» (8). Представители земских и городских управ, а также местных торгово-промышленных и кооперативных кругов не вводились в состав Совета, который, по существу, являлся сугубо бюрократической инстанцией. Компетенция этого административно-распорядительного органа состояла в «предложениях по составлению новых для Области законоположений и дополнений или изменений… существующих узаконений… общем наблюдении за направлением и ходом дел по общественному, земельному и хозяйственному устройству населения Области». В течение октября – ноября 1919 г. Советы были созданы при Главноначальствующих Киевской и Харьковской Областей. Их собрания проходили 3–4 раза в месяц, большинство рассматриваемых на заседаниях вопросов касались решения хозяйственных проблем Области.
Временное Положение о Главном Управлении Областью Новороссийскою (утверждено 25 августа 1919 г.), ставшая правовым образцом, определившим полномочия Главноначальствующего и Совета при нем. Членами Совета становились: помощники Главнача по военной и гражданской власти, прокурор местной судебной палаты, попечитель учебного округа и представители от ведомств (управлений внутренних дел, земледелия и землеустройства, продовольствия, торговли и промышленности, финансов, путей сообщения и Государственного контроля). Ведомственные представители как бы дублировали соответствующие управления Особого Совещания и не случайно назначались на эти должности только Главкомом ВСЮР «по представлению подлежащих Начальников управлений» и «в действиях своих» опирались на «особые инструкции, составляемые начальниками подлежащих управлений и утверждаемых Особым Совещанием при Главнокомандующем ВСЮР». Таким образом, строилась «вертикаль власти», соединявшая центральный и местный уровни (9). Компетенция Совета включала обширный круг законотворчества, связанного с правоприменением утверждаемых Особым Совещанием законов, их согласованием с «местными условиями» и реализацией, а также «общее наблюдение за направлением и ходом дела по общественному, поземельному и хозяйствующему устройству населения Области». Совет, в полном соответствии со своим наименованием, обсуждал решения коллегиально, принимая их большинством голосов.
Властные полномочия Главноначальствующего и Совета при Главноначальствующем утверждали приоритет исполнительной власти на следующем, после Главкома ВСЮР и Особого Совещания, уровне управления. Однако игнорировать общественность было невозможно. «По собственному усмотрению» Главноначальствующий мог «созывать съезды… общественных деятелей, принимая представительство на себя или назначая председателей по своему усмотрению и определяя состав, предметы и порядок действий сих совещаний и съездов» (10). Считалось, что благодаря этому местная общественность будет менее «политизированной», чем в период 1917–1918 гг., и будет заниматься необходимой работой по «восстановлению разрушенного войной хозяйства». Власть Главноначальствующих обеспечивала центральному аппарату координирование управления и местными, областными структурами руководства. Однако перестройка исторически сложившегося погубернского устройства и одновременное формирование новых органов управления на уровне Области в условиях разлаженного тыла, неустойчивости фронта не способствовала повышению эффективности в работе аппарата Главноначальствующего. Нередки были случаи дублирования распоряжений, приказов, исходящих из различных ведомств. Например, при организации продовольственных поставок в Харьковской Области областному уполномоченному по продовольствию приходилось контролировать заготовки в Киевской, Курской, Полтавской, Орловской и Воронежской губерниях, где уже действовали аппараты собственных губернских уполномоченных (11).
Практика показывала, что в освобожденных от большевиков районах чиновники бывших губернских и уездных учреждений быстрее приступали к исполнению своих обязанностей при новой власти, так как многие из них (например, по ведомствам народного просвещения, здравоохранения, продовольствия) прежде служили и в советских управлениях, и структурах Украинской Народной Республики, в то время как на уровне Области аппарату было, нередко, сложнее «сработаться», разобраться в проблемах управления разными губерниями и уездами. Неправомерные действия Главноначальствующего могли обжаловаться в 1-м департаменте Правительствующего Сената.
1. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 2. Лл. 27–28; Временное Положение о гражданском управлении в местностях, находящихся под Верховным управлением Главнокомандующего Вооруженными Силами на Юге России, Ставрополь, 1919, с. 4–5. (Далее – «Временное Положение»).
2. ГА РФ. Ф. 440. Оп. 1. Д. 34а. Л. 125; Ф. 6611. Оп. 1. Д. 1. Лл. 385–386; Киевлянин, Киев, № 22, 17 сентября 1919 г.; Русское дело, Иркутск, № 31, 18 декабря 1919 г. Екатеринославский вестник. Екатеринослав. № 104, 19 сентября 1919 г.
3. Штейфон Б. А. Кризис добровольчества. Белград, 1928, с. 41–42.; Штейнман Ф. Отступление от Одессы (январь 1920 г.). // Архив русской революции, т. 2, Берлин, 1921, с. 87–89; ГА РФ. Ф. 440. Оп. 1. Д. 34а. Лл. 98–99.
4. Штейнман Ф. Указ, соч., с. 87–89; ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 265. Л. 103.
5. Голос Юга, Полтава, № 34, 15 октября 1919 г.
6. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 2. Л. 27 об.; Временное Положение… с. 6–8.
7. Бюллетень кооперации юга России. Ростов-на-Дону, № 3, 15 декабря 1919 г.; Киевлянин, Киев, № 77, 26 ноября 1919 г.
8. Киевлянин, Киев, № 29, 25 сентября 1919 г.
9. Харьковские губернские ведомости, Харьков, № 23, 12 ноября 1919 г.; Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемое Особым Совещанием при Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России. № 23, 19 сентября 1919 г. ст. 134.).
10. Там же; Киевлянин, Киев, № 65, 10 ноября 1919 г.; Временное Положение… с. 9.
11. ГА РФ, Ф. 879, Оп. 1. Д. 89. Лл. 1–4.
Глава 8
Губернский, уездный и волостной уровни власти на белом Юге в 1919 г.
«С выходом губернии из полосы военных действий власть Главноначальствующего прекращается и губерния переходит к порядку нормального гражданского управления. Во главе всей губернской администрации встает губернатор». «За высшими представителями власти известный срок еще придется сохранить исключительные полномочия по охранению спокойствия, но ведомство вменяет себе в обязанность переход к нормальному положению там, где наступившее оздоровление допустит это без ущерба для интересов государства», – так определял начальник управления внутренних дел Н. Н. Чебышев существо т. н. переходного периода после установления белой власти в тех или иных регионах Юга России. По воспоминаниям Челищева, Чебышев, работавший долгие годы «в рядах прокуратуры» (бывший прокурор Московской судебной палаты) стремился подбирать состав местной администрации, опираясь на принцип «соответствия законности», привлекать к работе «тех лиц, которые воспитывались в предшествующей (дореволюционной. – В.Ц.) работе на служении закону и на борьбе с нарушениями его». Нельзя было, однако, не признать, что «деятели старого режима, как и другие специалисты старой школы… не оправдали своих назначений при новых условиях жизни, ибо условия эти характерным образом отличались от прежних, когда они накопляли свой опыт. Они привыкли работать при наличии сложившегося в многолетней практике и налаженного административного механизма… Теперь задача была другая. Надо было вновь наладить разбитый аппарат и надо было ставить себе задачу добиться от населения признания авторитета власти… а сделать это можно было не сразу, но все-таки на началах законности и справедливости».
Власть губернатора (следующего уровня местного управления белого Юга) определялась «Временным Положением» как «надзор за точным и повсеместным в губернии соблюдением законов, постановлений и распоряжений правительства всеми местными органами управления и самоуправления» (1). Существовавшая с сентября 1918 г. практика назначения Главкомом Добровольческой армией военных губернаторов уходила в прошлое. С расширением театра военных действий полномочия данной должности частично переводились на Главноначальствующих. Бывшие до 1917 г. полномочия губернского предводителя дворянства также передавались губернаторам. Губернатор получал право «издания обязательных постановлений… по всем предметам, относящимся к охранению государственного порядка, общественного спокойствия и безопасности… право образовывать комиссии для обсуждения разного рода мероприятий… по всем отраслям гражданского управления губерний, определяя состав этих комиссий, предметы их ведения и порядок действий» (2). Как и Главноначальствующий, губернатор мог «в делах особенно важных или чрезвычайных образовывать под своим председательством из чинов всех ведомств, а также из общественных деятелей междуведомственные совещания и созывать съезды, определяя состав, предметы ведения и порядок их действий». Для взаимодействия с «общественностью» предполагалось создание специального Совета при губернаторе (Совет по делам местного хозяйства), в составе губернатора, вице-губернатора, управляющих казенной и контрольной палатами, прокурора суда, председателя губернской земской управы, городского головы губернского города, гласных «цензовых земств» по назначению губернатора. При рассмотрении дел, относящихся к уездам, на заседания Совета приглашались председатели соответствующих уездных земских управ. Совет должен был санкционировать законодательные акты, принимаемые органами самоуправления (3).
Законотворческая работа губернатора сводилась к изданию подзаконных актов к законам, приказам Главкома ВСЮР, Особого Совещания и распоряжениям Главноначальствующего. В его полномочия входили «заботы об общественном благоустройстве и благосостоянии», в частности «об исправном состоянии путей сообщения», «охранении народного здравия», «о первоначальном обучении». Губернатор также «осуществлял надзор за состоянием и деятельностью всех губернских и уездных правительственных учреждений» и должен был оказывать «содействие подлежащим властям и учреждениям по снабжению населения продовольствием», «поощрять самодеятельность частных лиц и обществ в деле восстановления расстроенного государственного и народного хозяйства». Судебные власти и органы государственного контроля не зависели от губернаторов. Губернатор получал право «издавать обязательные постановления по всем предметам, относящимся к охранению государственного порядка».
В течение 1919 г. губернаторы издавали распоряжения, постановления по самым разнообразным вопросам внутренней жизни (от постановлений по борьбе с чумой скота, мер по «общественному призрению» до проведения мобилизаций в Государственную Стражу и запасные части, дислоцированные в губернии) (4). Фактически власть Губернатора становилась высшей гражданской властью в районах, освобождаемых ВСЮР. Как правило, приказы Главноначальствующего Области, не говоря уже о распоряжениях Особого Совещания, доходили до губернского уровня в течение 1–2 недель, за исключением случаев, когда губернский центр и центр Области совпадали (Киев, Харьков). Внутреннее положение губерний требовало как можно более оперативного руководства. В этих условиях губернская администрация заменяла собой и власть Главноначальствующих, и власть Особого Совещания. Далеко не последнюю роль играли поэтому личность Губернатора, наличие у него административного опыта, знания местных особенностей экономической и политической жизни.
В советской историографии преобладали утверждения, что губернаторами становились исключительно лица «с тупой ненавистью ко всему, что противоречит старому дореволюционному укладу государственной и общественной жизни», представлявшие собой «реакцию» и «мракобесие» (5). Биографии большинства губернаторов белого Юга опровергают эту оценку. Например, харьковский губернатор Е.В. Богданович представлял фамилию известных в России опытных администраторов. Двое его братьев – уфимский губернатор и тамбовский вице-губернатор – были убиты в 1903 и 1905 гг. эсеровскими боевиками (6). Богданович и его супруга были известны в среде аристократического Санкт-Петербурга (их салон пользовался популярностью в начале XX в.) (7). Ставропольский губернатор А. М. Валуев проводил, по свидетельству современников, «правильный курс в пресечении должностного своевольства», чему способствовал его «большой административный стаж» и опыт «гражданского вице-губернаторства» (8). Екатеринославский губернатор С. С. Щетинин был одним из создателей «Алексеевской организации», участвовал в «Ледяном походе», занимая должность «помощника начальника политического отдела Добровольческой армии». (9). С большим энтузиазмом приступил к работе в Подольской губернии генерал Турбин, однако его полномочия продолжались всего несколько недель. В Чернигов был назначен авторитетный в губернии действительный статский советник Лопухин. Местная печать писала: «До назначения тамбовским губернатором Лопухин уже исполнял обязанности черниговского губернатора (имеется в виду его пребывание в данной должности в 1910–1912 гг. – В.Ц.)… работал в губернском земстве… считает необходимой опору на демократические элементы и крестьянство. К независимой печати – лоялен… Лопухин готовит план административного управления Черниговщины» (10).
Оценка Деникина в отношении к губернаторам была более осторожной, на что, несомненно, влияли либералы из ВНЦ (в частности Астров), недовольные предпочтением, отдаваемым профессиональным администраторам дореволюционной России перед «общественными деятелями» (11). Главком считал, например, что «управляющий внутренними делами Чебышев ставил губернаторов почти исключительно из числа лиц, занимавших эти должности до революции, желая «использовать их административный опыт»: «Это были люди… быть может, вполне подготовленные, но по психологии и мировоззрению, навыкам, привычкам столь далекие, столь чуждые совершившемуся перевороту, что ни понять, ни подойти к нему они не могли. Для них все было в прошлом, и это прошлое они старались возродить и в формах, и в духе. За ними следом потянулись низшие агенты прежней власти – одни, испуганные революцией, другие – озлобленные и мстящие. Приходили они в районы для них незнакомые, пережившие уже не один режим с населением, потерявшим уважение к закону и власти и недоверчивым, с жизнью, выбитой из колеи, насыщенной взаимными обидами и классовой враждой… Нет людей. Эта жалоба не сходила с уст интеллигенции и со страниц печати». Сам Чебышев в заявленной им Главкому программе ведомства внутренних дел (докладная записка от 28 мая 1919 г.) так отмечал необходимость правильного подбора административных кадров: «Необходимо создать и поддерживать в тылу армии порядок, обеспечивающий ей успешное продвижение вперед, а населению – пробуждение к жизни в условиях правового строя под защитой закона, незыблемого и равного для всех. Необходимо скорее вызвать на поверхность живые силы, уцелевшие от смуты, предоставить всем, кто хочет и может быть полезным, принять должное участие в общем деле нравственного и экономического возрождения. Наряду с этим перед властью стоит борьба с очагами большевизма в тылу. Вновь создаваемому порядку предстоит долгое время еще покоиться на пороховом погребе загнанного в подполье большевистского психоза. Ему должен быть противопоставлен аппарат, возможно, совершенной мощи… приведенные условия определяют требования, которым должны удовлетворять призываемые к делу административные деятели. Они должны обладать специальным административным или во всяком случае общим деловым опытом, волей и умением управлять. Брать их придется отовсюду – из прежней бюрократии в лице ее неопороченных деятелей, из армии, из общественности, из лиц разных профессий. Нужны люди, способные отрешиться в своей деятельности от предрассудков сословия, класса или партии. Ставка теперь на честного дельца. При настоящем положении в Екатеринодаре круг кандидатов ограничен случайно съехавшимися сюда беглецами. С развалом большевистского фронта и падением преград, отделяющих нас от остальной России, кадры работников и тяга к Добрармии возрастут. Можно надеяться, что и на отвоеванной у большевиков территории мы встретим деятелей, сохранивших дух, не надломленный переживаниями прошлого» (12).
В опубликованной переписке Астрова и Деникина содержались указания на «список» кандидатов, предлагаемых на должности губернаторов от Национального Центра. Но, по оценке Главкома, далее представлений на утверждение лиц, «не успевших себя проявить ничем», либеральные круги Особого Совещания не выказывали стремления к власти, к «сложной и неблагоприятной обстановке» повседневного управления. Приводя в подтверждение фразу самого Астрова о либералах («не хотят себя связывать и нести нравственной ответственности»), Деникин не менее сурово характеризовал этих несостоявшихся политиков: «Абсентеизм либеральной общественности остается фактом. Она не простерла своего самопожертвования до такой степени, как это сделали члены Особого Совещания». В условиях, когда центральный аппарат не мог обеспечить местную власть необходимым количеством чиновников, губернатор мог создавать при губернском управлении своеобразный «административный резерв» – «старшие и младшие штатные и сверхштатные кандидаты на административные должности в губернских и уездных управлениях». Здесь, по существу, единственным критерием «отбора» было лишь наличие высшего образования (административный опыт был уже не обязателен) (13). В соотношении «профессионалов-администраторов» и «общественных деятелей» предпочтение в 1919 г. отдавалось первым. Показательны слова Шульгина, считавшего, что «все исступленные вопли о том, что будто старый режим кому-то не давал ходу, что будто в глубине народной таятся какие-то замечательные силы, оказались по меньшей мере ошибочными… В гражданском управлении… «революционная демократия» не выдвинула ни одного работника, пригодного для государственной машины. Пришлось обратиться к старым «бюрократам» и «деятелям» (14).
Как и в России до 1917 г., на белом Юге восстанавливались губернские управления, при которых в качестве отделов возрождались упраздненные в 1917 г. губернские присутствия, осуществлявшие надзор за деятельностью органов местного самоуправления, состоянием здравоохранения, финансов, строительства, землеустройства (15). В 1919 г. для усиления административного контроля создавалось еще и Общее Присутствие Губернского Управления в составе Губернатора, Вице-Губернатора и Начальников Отделов, а в «особо предусмотренных законом случаях» в Общее Присутствие вводились «чины губернской судебной власти». Вице-губернатор, как и губернатор, назначался на должность Главкомом по представлению начальника УВД. Его полномочия включали «непосредственное заведывание делами губернского управления» и «председательство в попечительствах над исправительными арестантскими отделениями» (16).
Если в губерниях белого Юга возрождались традиционные управленческие структуры, то на уездном уровне происходили существенные перемены. В России начала XX в. административная власть в уезде была представлена уездным предводителем дворянства и уездным полицейским управлением во главе с исправником (17). Согласно же «Временному Положению», их полномочия, а также полномочия бывших земских начальников переходили к Начальнику уезда и уездному управлению. Начальники уезда подчинялись губернатору и назначались, по его представлению, УВД. Начальнику уезда «принадлежал надзор за деятельностью: 1) всех уездных правительственных установлений и должностных лиц гражданского ведомства… а также высших и средних учебных заведений и 2) учреждений волостного и сельского управления» (18). Он контролировал формирование и действия местных подразделений Государственной Стражи. Ему также предоставлялось право издания распоряжений «в целях охранения общественного порядка… об общественном благоустройстве и благочинии». Подобно Совету при Главноначальствующем и губернскому собранию создавалось уездное (окружное) управление в составе трех отделов: общих дел, местного самоуправления и по делам о воинской повинности, призванных «содействовать начальнику уезда в реализации обязательных постановлений и распоряжений правительства». При этом начальники отделов назначались не начальником уезда, а губернатором. Губернская власть постоянно контролировала деятельность уездной администрации.
В этой связи примечательна характеристика обязанностей начальника уезда, данная на страницах «Киевлянина» губернатором А. Г. Чернявским (кандидатом из представленного ВНЦ списка губернаторов): «Начальник уезда не должен допускать никаких классовых различий, помня, что он есть исполнитель идеи правопорядка, обязательного для всех граждан… Он обязан следить, чтобы подведомственные ему должностные лица не допускали без крайней к тому необходимости никаких параллельных мер, угроз или запугивания… самым активным образом содействовать успеху отдела пропаганды Особого Совещания… самым тщательным образом проводить и охранять русскую государственность, соблюдая в то же время уважение ко всем особенностям быта той или другой национальности… уметь сочетать доступность с престижем власти и быть в постоянном контакте на деловой почве с общественными и политическими деятелями, сохраняя за собой центральное, превалирующее положение беспристрастной власти». На уездном уровне недостаток кадров ощущался очень остро. Начальник управления внутренних дел Чебышев в докладе Главкому ВСЮР сообщал, что «от хорошего подбора личного состава начальников уезда зависит успех дела». Здесь уже не приходилось выбирать, ориентируясь «в интересах дела» не только на служащих, имевших опыт административной работы, но на любых «заинтересованных лиц». Чебышев считал, что «в начальники уезда первого призыва должны пойти люди, которые будут смотреть на службу не как на способ более или менее прилично устроиться, а как на самоотверженный подвиг служения идее возрождения России, подобно мировым посредникам первого призыва в эпоху освобождения крестьян от крепостной зависимости» (19).
Низовые административно-территориальные структуры белого Юга были представлены волостными управами, волостными и сельскими сходами, выбиравшими волостных старшин и сельских старост (20). Здесь происходил возврат к системе управления, существовавшей после издания «Положений» 1861 г. Следует отметить, что волостное земство, созданное в соответствии с законодательством Временного правительства, не восстанавливалось, его функции переходили к сельской администрации. Сельский сход состоял из крестьян-домохозяев и решал, в частности, дела, связанные с «общинным пользованием землею», «отбыванием воинской повинности», «назначением сборов на мирские расходы» (21). Сельский староста созывал сходы, приводил в исполнение их приговоры о «поземельном устройстве сельских обывателей», задерживал беглых и дезертиров, исполнял «в пределах селений обязанности чинов Государственной Стражи необходимое число десятских для… охранения общественной безопасности» (22). Волостной сход, помимо дел о «вообще всех предметах, относящихся к целой волости», ведал «объявлением по распоряжению местного полицейского начальства законов и распоряжений правительства и наблюдением за нераспространением между крестьянами подложных указов и вредных для общественного спокойствия слухов» (23). По мере занятия ВСЮР волостей и сел в них восстанавливалась власть бывших старшин и старост, авторитетных у односельчан. Они без предварительного созыва схода приступали к выполнению прежних обязанностей. Но нередко волостные и сельские управления находились в настолько разрушенном состоянии (после многочисленной смены властей и анархии 1918–1919 гг.), что произвести правильные выборы волостной и сельской администраций представлялось крайне сложным. Были случаи, когда бывшие старосты и старшины отказывались снова занимать свои должности, полагая, что исполнение таких обязанностей, как сбор налогов и повинностей, борьба с дезертирами, содействие Государственной Страже, могло вызвать серьезные конфликты с односельчанами (24). Во избежание «безвластия» Особое Совещание 11 июня 1919 г. предоставило губернаторам право, в виде временной меры, «в необходимых случаях назначать должностных лиц волостного и сельского управления». Контроль за деятельностью волостной и сельской администрации осуществлялся начальником уезда (25).
В прифронтовой полосе полнота гражданской власти сосредотачивалась у тыловых, уездных, этапных комендантов – офицеров, назначенных на эти должности командирами воинских частей. Должности тыловых (на уровне губерний, с полномочиями губернатора) и уездных (с полномочиями начальника уезда) комендантов объявлялись временными, «до прибытия на места гражданской администрации». Создаваемые при комендантах управления были немногочисленны и напоминали воинский штаб (9 офицеров-чиновников и 17 солдат – в распоряжении тылового коменданта, и 7 офицеров и 10 солдат – у уездного). Комендатуры занимались «борьбой с беспорядками», осуществляли контроль за сдачей оружия, оказывали содействие чинам контрразведки, организовывали проведение мобилизаций. Коменданты могли «требовать содействия от должностных лиц волостных и сельских учреждений». В случае «ненадлежащего выполнения своих обязанностей» представителями сельской администрации уездные коменданты имели право наказывать их арестом до 7 суток и даже увольнять от должности. Уездные коменданты контролировали деятельность волостных и сельских сходов, лично участвовали в их работе. Вопросы, обсуждавшиеся сходом, предварительно одобрялись комендантом, а если приговоры сходов «содержали признаки преступного деяния» (противодействие власти, отказ от выполнения повинностей и др.), то подобные решения отменялись и зачинщики привлекались к ответственности. Коменданты обязывались оказывать содействие владельцам земли, а также лицам и обществам, «в действительном пользовании коих земля в настоящее время находится, к беспрепятственному производству сельскохозяйственных работ». Кроме того, офицеры-коменданты должны были разъяснять селянам правила учреждения мировых комиссий и мировых судей, принимать меры «к охране имущества бывших частновладельческих имений и созданных на их основе советских хозяйств». Надлежало «широко оповестить местное население о всех распоряжениях правительства по аграрному вопросу» (26).
Аналогичные структуры со схожими полномочиями действовали в прифронтовых районах и в других регионах Белого движения. Военная власть, с ее обширными полномочиями, должна была обеспечить стабильность ближайшего тыла белых армий. Однако сложности практической работы – широкий круг неурегулированных проблем внутренней жизни уезда, участка, города, отсутствие авторитетного и компетентного гражданского аппарата управления, не всегда сочувственное отношение местного населения – снижали ее эффективность, создавая у населения впечатление о слабости власти, призванной «обеспечить порядок». С другой стороны, отсутствие административного опыта, стремление к решению управленческих проблем посредством военных приказов и распоряжений приводили, часто, к необоснованным репрессиям, нарушениям законности, что в конечном счете снижало степень устойчивости белой власти на подконтрольных территориях. Комендатура, как правило, представляла собой наиболее слабое звено в системе властной вертикали. По инициативе Челищева была даже создана специальная Комиссия, во главе с председателем Особого Совещания генералом А. М. Драгомировым, «для обсуждения мер борьбы с произволом комендантов, начальников контрразведки и прочих военных властей». В ее состав был приглашен генерал-квартирмейстер штаба Главкома ВСЮР генерал-майор Ю.Н. Плющевский-Плющик, а также представители судебно-следственных и реабилитационных комиссий, главы управлений внутренних дел и юстиции, начальник уголовной части с юрисконсультом, заведующий военно-судной частью. Во время работы Комиссии выявились «яркие картины несогласованности действий и отсутствия планомерности. Все сводилось к необходимости точного урегулирования деятельности органов военной власти, инструктирования их и установления точных задач и порядка деятельности».
Следует, однако, учитывать, что деятельность военной администрации носила временный характер. Ее предполагалось заменить, как отмечалось выше, структурами гражданской власти губернского, уездного и волостного уровней, с обязательным участием структур земского и городского самоуправлений. Показательна в этой связи оценка главой управления внутренних дел Н. Н. Чебышевым состояния российского общества, перспектив проведения политических реформ и деятельности возглавляемого им ведомства: «Беда современной России в том, что существуют, с одной стороны, недодравшиеся люди с революционным или реакционным дурманом в голове, а с другой – инертная масса обывателей, апатичных, усталых, жаждущих только покоя, который они готовы принять в любой форме, из любых рук. Исчез с поверхности жизни, запрятался куда-то средний, здоровый, рабочий человек, сохранивший необходимую душевную ценность и способность к уверенному в себе труду… Мы на работу нашу смотрим как на создание временных условий, которые могли бы обеспечить стране возможность перейти спокойно, свободно и сознательно к новой жизни. Мы живем на исторических оползнях. Задаваться мыслью строить на них вековечный монумент было бы наивно. Надо только закрепить почву под ногами, чтобы добраться до перевала. Потом Россия через законодательные учреждения будет сама устраивать порядки, которые найдет нужными. Мы же – законодатели поневоле, для тяжелых дней переходного времени. Как народ захочет разрешить свою судьбу – неизвестно. Угадать окончательный исход – невозможно. Одно ясно: к прошлому возврата нет. Минувшие и современные переживания отразились в народной душе неизгладимыми рубцами» (27).
1. ГА РФ. Ф. 446. Он. 2. Д. 2. Лл. 28–28 об.; Ф. 5955. Он. 1. Д. 3. Лл. 49–49 об.; Ф. 6611. Оп. 1. Д. 1. Лл. 374, 380; Русское дело, Иркутск, № 33, 21 декабря 1919 г.; Временное Положение… с. 15–19.
2. Там же, с. 14.
3. Там же, с. 9. Киевлянин, № 74, 21 ноября 1919 г.; Оболенский В.А. Земство в Крыму во время гражданской войны // Местное самоуправление, Вып. 1, Прага, 1925, с. 279; Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемое Особым Совещанием при Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России, Ростов-на-Дону, 9 августа 1919 г., № 16, ст. 94.
4. Харьковские губернские ведомости, № 18, 25 октября 1919 г.; Русское дело, Иркутск, № 33, 21 декабря 1919 г.
5. Покровский Г. Деникинщина, Берлин, 1923, с. 103.
6. Спиридович А. И. Партия социалистов-революционеров и ее предшественники. 1886–1916 гг. Пгр., 1918. С. 115, 125, 223.
7. Соловьев Ю. Б. Самодержавие и дворянство в 1907–1914 гг. Л. 1990; Богданович А.В. Три последних самодержца. М.; Л., 1924, с. 389, 483.
8. Краснов В. И. Из воспоминаний. //Архив русской революции, т. XI, Берлин, 1923, с. 139.
9. Суворин А. Поход Корнилова, Ростов-на-Дону, 1918, с. 10; Суворин Б. За Родиной. Героическая эпоха Добровольческой армии. 1917–1918 гг., Париж, 1922, с. 39.
10. Черниговская газета. № 1, 17 октября 1919 г.
11. ГА РФ. Ф. 5913, Оп. 1. Д. 101. Лл. 82–92.
12. Деникин А. И. Указ, соч., т. IV, с. 218–219.; ГА РФ. Ф. 5913, Оп. 1. Д. 101. Лл. 97-102; Ф. 5955. Оп. 1. Д. 3. Лл. 49–49 об.
13. Деникин А. И. Указ. Соч, т. IV, с. 218–219.
14. Киевлянин, Киев, № 10, 1 сентября 1919 г.
15. Губернское управление в структуре власти белого Юга состояло из 10 отделов: общих дел, распорядительного, юридического, по делам местного самоуправления, по делам о воинской повинности, по заведованию местами заключения, врачебно-санитарного, ветеринарного, техническо-строительного, межевого; О специфике местной административной власти в Российской Империи см.: Ерошкин Н. 77. История государственных учреждений дореволюционной России. М., 1968, с. 230–231.
16. Временное Положение… с. 20; Русское дело, Иркутск, № 34, 23 декабря 1919 г.
17. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 2. Лл. 28–28 об.; Ерошкин Н.П. Указ, соч., с. 232.
18. Временное Положение… с. 23; 27–28.
19. ГА РФ. Ф. 5955. Оп. 1. Д. 3. Лл. 38–39; Ф. 5354. Оп. 1. Д. 9. Лл. 1–3 об.; Киевлянин, 7 сентября 1919 г.
20. Временное Положение… с. 30.
21. Киевлянин, № 13, сентябрь 1919 г.
22. ГА РФ, Ф. 5827, Оп. 1. Д. 187. Лл. 5–7 об.; Временное Положение о Государственной Страже. Собрание узаконений… Ст. 28, № 6 от 4 июня 1919 г.
23. ГА РФ, Ф. 5827, Оп. 1. Д. 187. Лл. 12–15, 16 об.
24. ГА РФ, Ф. 440, Оп. 1. Д. 34а. Л. 136.
25. Собрание узаконений… 27 августа 1919 г.; № 18, Ст. 104; Русское дело, Иркутск, № 38, 27 декабря 1919 г.
26. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 1. Лл. 383–384; Краткое руководство для тыловых и уездных комендантов и подчиненных им лиц по гражданскому управлению вверенными им местностями. Ростов-на-Дону, 1919, с. 16–30; 15–16; 50–52.
27. ГА РФ. Ф. 5955. Он. 1. Д. 3. Лл. 40–41.