«Демократическое направление» в Париже, выражавшееся в составе и деятельности делегаций различных государственных «новообразований», стремилось решить вопросы, связанные в первую очередь с их официальным признанием. Особую активность проявила здесь делегация Горского правительства во главе с Чермоевым. По его мнению, договариваться с российской делегацией можно было только на основании признания принципа федерации (как минимум). Чермоев вступил в переговоры с главой делегации Кубанской Рады Л. Л. Бычем и главой украинской делегации В. А. Марголиным, настаивая на создании «федеративного союза» Дона, Кубани, Азербайджана, горских народов, Грузии, Крыма, Сибири, Украины, Архангельска, Эстляндии, Латвии и Литвы. Чермоев и Быч обсуждали проект непосредственного соглашения между Кубанью и Союзом горцев, минуя Сазонова и Совещание. Член эстонской делегации Пушта заявил о возможности лишь конфедерации, и только «если будущая Россия будет демократической и свободной». О «необходимости создания русской буржуазной демократии – республиканской и федералистической» – заявляли члены Республиканской лиги и группа эсеров (Авксентьев, Зензинов, Е.Ф. Роговский, С.П. Моисеенко). Роговский выступил с инициативой создания «Международного общества для борьбы с диктатурой в России», с программой, основанной на принципах: «республика, федерация, Учредительное Собрание, земства и города на всеобщем избирательном праве». Именно в этой среде нашел поддержку известный лозунг т. н. третьей силы в гражданской войне: «Ни Ленин, ни Колчак». В обстановке начавшегося успешного наступления Восточного фронта на Урале и в Поволжье члены лиги выдвигали планы скорейшего занятия Петрограда и провозглашения здесь «самостоятельной республики» – во избежание «провозглашения монархии» Колчаком в Москве. В мае 1919 г. группа членов Союза Возрождения России во главе с Аргуновым, а также прибывший в Париж Керенский выдвинули целый ряд требований к союзным лидерам, ставя признание и поддержку ими Российского правительства адмирала Колчака в прямую зависимость от провозглашения в Омске гарантий республиканской формы правления (весьма актуально для Керенского, единолично провозгласившего Россию республикой. – В.Ц.) и «демократических свобод», в частности, в отношении федеративного устройства, широкого местного самоуправления и «крестьянской» земельной политики. Керенский критиковал Колчака за отсутствие ясной политической программы, намекал на причастность к «еврейским погромам» и считал наиболее опасным для «западной демократии» излишнее доверие к «реакционным идеям», которые могут проявиться в случае победы белых армий.
Позиция «ни Ленин, ни Колчак», равно как и признание Колчака на основе приснопамятного лозунга 1917 г. «постольку поскольку», вызывали серьезное недовольство не только со стороны правых и центристских политиков и дипломатов, но и в социал-демократических сферах. «Бабушка русской революции» Е. К. Брешко-Брешковская в своем обращении «К русским гражданам в Америке», с которым она выступала в марте 1919 г. во время поездки по САСШ, усиленно подчеркивала свое «резко отрицательное отношение к большевистскому правлению». «Я зову на борьбу за народовластие, за установление политической свободы человека и гражданина для всех, а не для какого-нибудь отдельного класса или сословия… Вот почему я против диктатур, чем бы они ни прикрывались, – пусть святым для нас именем социализма, – как это делают большевики слева, или не менее святым именем Россия, – как это делают большевики справа». Отсутствие реальной поддержки со стороны союзников делало необходимой опору на собственные силы, и в этом деле самую значительную поддержку должна была получить «народная армия», «стремящаяся возвратить народу его права на Учредительное Собрание». В целом ряде передовых статей в «Общем деле» Бурцев говорил о недопустимости подобного лозунга, поскольку программа Колчака (борьба с большевизмом, созыв Учредительного Собрания и единство России) не может не считаться демократичной, тогда как неприятие его власти фактически усиливает Ленина. «Борьба между Авксентьевым и Колчаком для нас всех русских – или величайшее недоразумение, или величайшая ошибка и, без всякого сомнения, – величайшее общерусское несчастье, значение которого может быть еще более роковым, чем борьба Керенского с Корниловым», – так прозорливо завершалась передовица «То, что губит Россию», опубликованная 19 февраля 1919 г. Примечательно, что, по мнению Бахметьева (телеграмма Маклакову от 26 февраля 1919 г.), опасность со стороны российских антибольшевиков по отношению к лидерам Белого движения явно преувеличена. Будучи проездом в Америке, лидеры российской социал-демократии не показывали непримиримой оппозиции правительству Колчака. «Настроение Брешковской ярко антибольшевистское, и полагаю, что, пользуясь своим колоссальным нравственным авторитетом в Америке, она более, чем кто-либо другой, может содействовать в перевоспитании большевистски-идиллически настроенной части американской интеллигенции». Что касается Авксентьева, то и он «настроен государственно и ставит себе основной задачей выставление единого национального фронта перед союзниками». Правда, в то же время «у всех у них, включая Брешковскую, сквозит горечь по поводу Омского переворота, причем вполне определенно чувствуется не оскорбленное партийное или личное самолюбие, а боязнь, чтобы правительство, не опирающееся, по их мнению, на народные массы, не послужило началом гражданской войны в антибольшевистском лагере». Но это, однако, не считалось препятствием для установления взаимопонимания между участниками некогда единого антибольшевистского фронта в будущем: «Из слов Авксентьева можно понять, что он сознательно уклонился от реставрации власти Директории, чтобы не сеять раздора и новую братоубийственную войну… Приезд Авксентьева может быть крайне полезен для наших национальных интересов» (10).
В отличие от деятелей «республиканцев», члены РПС отнюдь не настаивали на каких-либо «условиях признания» Белого движения, считая наиболее важным продолжение вооруженной «борьбы с большевизмом». Тем не менее отсутствие критики Российского правительства в официальных декларациях РПС и РПД не означало отказа от политического давления на белые правительства посредством частных контактов и переписки. Это неоднократно проявлялось в телеграммах Львова, Маклакова, Струве, Чайковского, отправленных весной – летом 1919 г. министрам и политическим деятелям белого Юга и Сибири (см. приложения № 11, 21, 34). В частности, предлагалось сделать «более демократичной» аграрно-крестьянскую политику: она не должна «создавать впечатления о реставрации» прежних правовых отношений поземельной собственности. В официальных декларациях и адмирала Колчака, и генерала Деникина всячески подчеркивался тезис о приоритете крестьянской собственности, о переходе к крестьянству большей части бывших частновладельческих (помещичьих) земель.
Демократизация власти, укрепление доверия между обществом и властью были предметом писем Маклакова в Екатеринодар, в Национальный Центр и в Омск, в управление иностранных дел Российского правительства. 6 января 1919 г. Маклаков отмечал, что «война кончилась победой демократии и демократические идеи сильны… Вопрос интервенции, признания правительства, нашего полноправного участия на конгрессе (конференции. – В.Ц.) и даже самые условия мира зависят от того, в какой мере будущее России будет внушать доверие и симпатии демократиям-победительницам». Именно поэтому «необходимо не только воздерживаться от каких-либо шагов, которые давали бы повод предполагать восстановление господства привилегии, но и необходимы положительные торжественные заявления, которые показали бы истинное лицо той России, которая будет завтра». В частности, Маклаков предлагал: «Было бы нужно торжественно признать, что Россия стоит на почве 14-ти пунктов Вильсона как программы мира… желательно признать право России самой решить свою судьбу на началах народного суверенитета и непременно сделать заявление об уважении России к правам национальностей, ее населяющих. Это единственное средство бороться против сепаратизма». Политикам, дипломатам и военным в России следовало бы учесть, что «общественное мнение победивших демократий требует подобных заявлений и боится призраков политической и социальной реакции».
9 марта Львов сообщал о влиянии «общественного мнения» на позиции союзных политиков: «Возможность помощи нашим национальным армиям в борьбе с большевиками измеряется степенью демократичности наших правительств и Политического Совещания, доверием и симпатиями, которые они внушают. Всякая тень старой России внушает недоверие». В качестве «единственного ответа» на подозрения в «реакции» Львов считал «практическое подведение демократического фундамента русской государственности путем выборов представителей областей в центральное представительное собрание», что, однако, «определяется местными условиями момента». В любом случае нужно было «не упускать ни одной возможности привлечения общественных организаций к государственной работе, к созданию демократических органов общественного самоуправления, в которых будет проявляться участие общества в управлении страной и воспитываться сознание солидарности и ответственности». Очевидно, что сообщения Маклакова и Львова о росте симпатий к «демократии» повлияли на важное заявление РПС от 9 марта 1919 г. В нем говорилось о перспективах разрешения вопроса «о национальностях». Не отрицая проблемы «ориентации в сторону полной независимости» со стороны целого ряда наций, члены российской делегации отмечали, что «Россия, окончательно порвавшая с централистскими тенденциями старого режима, всячески готова пойти навстречу справедливому желанию этих национальностей организовать их национальную жизнь». Формы, в которых представлялось осуществление этих желаний, виделись такими: «Новая Россия понимает свое переустройство только на основах свободного сожительства населяющих ее народов, на принципах автономии и федерализма и – в некоторых случаях, разумеется, – с общего согласия России и национальностей, даже на основах полной независимости». Тем самым заявлялся уже вполне вероятный факт признания новых государственных образований», что само по себе уже указывало на отказ от жесткого понимания лозунга «Единой и неделимой России».