Новые государства должны будут «побороть анархию» и утвердить «победу демократии и цивилизации». Но до тех пор, пока на территории бывшей Империи не установилось «порядка» и «спокойствия», после которого станет возможным созыв Конституанты, РПС полагал для союзников необходимым руководствоваться следующими положениями. Во-первых, признание Державами невозможности «решения без ведома и согласия русского народа» любых территориальных вопросов, «касающихся Русской Империи в ее границах до 1914 года, за исключением этнографической Польши». Во-вторых, Державы, «желая помочь национальностям организовать их национальную жизнь… предлагают признать нынешнее временное их политическое устройство… Державы готовы рассматривать, как правительство, всякую (!) власть, организованную этими национальностями, поскольку эта власть сообразуется с демократическими принципами и пользуется доверием населения».
Сазонов в циркулярной телеграмме от 19 марта № 493 информировал российские и зарубежные диппредставительства о мотивах написания данного заявления: «Продолжение русской разрухи в период переустройства международной обстановки создает настолько благоприятные условия для сепаратистских стремлений инородных национальностей России, что приходится серьезно считаться с возможностью, хотя бы для некоторых из них, добиться ныне же признания их независимости со стороны союзников». Соглашаясь, как было сказано в заявлении РПС, на признание «автономии и федерации» и даже «независимости по соглашению с Россией», следовало «подчеркнуть связывающие нас с окраинами жизненные для нас экономические, финансовые и военные интересы, которые не могут не быть принятыми в расчет при окончательном устройстве России». Оставаясь в рамках норм международного права, Сазонов полагал, что, «идя навстречу потребностям момента», допустимо «применить в отношении к этим народностям временный режим, признав фактический характер образованных ими правительств, и установить сотрудничество с ними для борьбы с большевизмом и восстановления нормальных условий жизни». То есть РПС допускало возможность признания «фактического статуса» государственных образований на территории бывшей Империи и ожидало подобных шагов и от союзников (признания «де-факто», но не «де-юре»). Позднее такое признание было осуществлено в политическом курсе белых правительств по отношению не только к Польше, но и к Финляндии, Прибалтийским государствам, Республикам Закавказья. В телеграмме в Омск 3 апреля Сазонов разъяснял, что его «заявление имело в виду не содействие организации новых правительств, а урегулирование положения образований, уже фактически действующих… Непримиримое наше отношение имело бы последствием признание союзниками независимости национальностей помимо и против нас». Упреждая вероятный вариант развития событий, Сазонов считал, что «центр заявления в том, что, помимо этнографической Польши, никакие вопросы не могут быть решены без участия и согласия России… Взгляд о будущем строении государства высказан лишь в форме общего предположения». «Урегулирование взаимоотношений с национальностями было бы в будущем бесконечно труднее, если бы национальности были признаны помимо и против нас». По мнению министра, «заявление имело значительный успех и в общем улучшило положение».
Что касается ответов из Омска и Екатеринодара на парижские упреки в «не-демократизме», то здесь показательны сообщения управляющего МИД в Омске И. И. Сукина В. А. Маклакову (20 марта 1919 г.) и управляющего отделом иностранных дел в Екатеринодаре А. А. Нератова С. Д. Сазонову (24 марта 1919 г.). Ответ Сукина (см. приложение № 6) отрицал подозрения в «недемократизме» и указывал на возможность проведения выборов, изменения в системе местного самоуправления только после победоносного завершения «борьбы с большевизмом». Примечательно, что о «помощи союзников» говорилось уже как о «вспомогательной силе», а «центр тяжести лежит в успехах наших войск и росте нашей государственной работы». Аналогичные тезисы содержал ответ Нератова. Не отрицая важности сотрудничества с «общественными силами» в деле «государственного строительства», отмечались условия «полной боевой обстановки» и «военного единодействия», при которых невозможно следовать демократическим принципам в полном объеме. Нератов, ссылаясь на мнение Деникина, отмечал факт «неудавшихся в Сибири попыток образования коалиции и коллегиальной власти», которые «привели к необходимости установления диктатуры». «Это – естественный процесс в смутное время». Относительно военной интервенции Нератов, как и Сукин, считал, что, «за невозможностью добиться теперь же активного вмешательства союзников, остается рассчитывать на время в связи с нарастающим русским самосознанием, в целях хотя бы самоохраны. Признаки такого протрезвления, по-видимому, уже имеются».
Разочарование в перспективах военных интервенций в любых регионах к лету 1919 г. сопровождалось заметным ростом надежд на «национальный подъем» и успехи «русских армий», что особенно актуально звучало накануне «похода на Москву» и «похода на Петроград». В брошюре «Российское правительство и его задачи», изданной в Омске летом 1919 г., в разделе «иностранная политика и союзники» говорилось об общности целей союзников и России в противостоянии «германо-большевизму». «Интересы Германии радикально противоположны нашим… Германии нужна слабая и раздробленная Россия, потому что со слабой Россией она всегда справится и будет диктовать ей свои условия». «Нам нужна Единая сильная Россия, и союзникам нужна Единая и сильная Россия, ибо сильная Россия является важным элементом мирового равновесия и, прежде всего, постоянным предостережением против германских аппетитов». Международные отношения должны строиться на основе незыблемых принципов верности однажды принятым обязательствам. Нет и не может произойти восстановление России только за счет «вмешательства» внешних сил. «В какую бы форму не выливалась помощь союзных Держав, но это есть именно помощь, оказываемая по соглашению с Российским правительством другим дружественным и равноправным Правительством, а никак не «вмешательство»… Но если помощь со стороны наших союзников и возможна, и вполне законна, то, с другой стороны, никак нельзя согласиться, что возрождение Государства может быть произведено исключительно руками хотя бы и наших друзей-союзников. Российское правительство твердо уверено, что национальное возрождение России может и должно быть совершено прежде всего руками самого русского народа». Будущая Россия будет перестроена на началах демократии, признанных во всем мире, но с учетом национальных особенностей, российской специфики: «Русское общество всегда с высоким уважением и с некоторой завистью смотрело на великие демократии Запада, сумевшие создать у себя высоко развитые формы политического устройства. Российское Правительство, создающее новую демократическую Россию, весьма дорожит своей дружбой со старыми испытанными заступниками и поборниками свободы» (11).
Другим, не менее важным, признаком «демократизма» РПС считало создание выборных представительных органов власти, обеспечивающих «демократическое обоснование» белой власти. В этом отношении показательны обращения РПС к «державам мира» от 29 января и 15 апреля 1919 г. (см. приложения № 8, 9.). Как писалось в отчете о работе РПС, результатом этих обращений стало «опубликование ряда программных деклараций как Омским, так и Екатеринодарским Правительствами (имелись в виду программные заявления Российского правительства от 23 февраля и 8 апреля 1919 г., генерала Деникина от 5 мая 1919 г. – В.Ц.), в которых с достаточной определенностью было сформулировано их стремление строить новую Россию на свободных демократических основаниях, через созыв – при первой возможности – Учредительного Собрания на основе всеобщего избирательного права». В этом отношении характерна деятельность Чайковского в рамках РПС. Образование ВУСО летом 1918 г. стало для представителей дипкорпуса, переехавших из Вологды в Архангельск, свидетельством «стремления к свободе» новых властей, главу «северной демократии» поддерживали дипломаты Френсис и Нуланс. 19 февраля 1919 г. «Общее дело» опубликовало «Декларацию главы Архангельского правительства Н.В. Чайковского». В ней с «социал-демократических позиций» опровергалось довольно распространенное среди лидеров иностранных государств представление о большевиках, как одной из политических партий и большевистском правительстве, как о правительстве «фактически существующем». «Мы, русские демократы, на это отвечаем: большевики – не политическая партия. Большевизм – не политическая и не социальная концепция. Это – бедствие, страшное последствие войны, которую мы должны были вести в самых тяжелых и невыносимых условиях… С бедствием невозможно никакое соглашение. Правосудие – какое бы ни было правосудие – не может сговориться с преступлением… Что же касается диктатуры пролетариата, то это только знамя. В сущности же это – диктатура кучки фанатиков, которые для того, чтобы продержаться у власти, создали для борьбы с безоружным населением самую страшную армию». Перечислив ужасы «красного террора», Чайковский так отвечал на вопрос об «истинном и единственном выходе из положения», в котором оказалась Россия. Выход – «в неустанной борьбе с большевизмом». Большевизм, «стоит ему наткнуться на вооруженную и дисциплинированную силу, – капитулирует безусловно… Вот эту-то именно вооруженную и дисциплинированную силу ему и надо противопоставить. Нужен единый фронт! Союзники же до сих пор сами такого единого фронта в России не имели. На севере делает свою политику Англия. На юге – Франция. В Сибири – Америка. И повсюду мы, которые боремся с большевизмом, имеем дело с частной политикой того или иного союзника».
В выступлении на банкете Русско-французской торговой палаты в Париже Чайковский говорил о последствиях мировой войны и об опасности, сохраняющейся для Европы со стороны «германо-большевизма»: давая «характеристику» теории классовой борьбы в ее «большевистском понимании», он акцентировал внимание присутствующих на опасности перехода мировой войны в мировую революцию. «Большевистский яд социального разложения» начинает охватывать население все большего числа европейских государств. Пропагандируется «социальная революция», которая приводит к