Он отправился в кухню, где находился блок предохранителей. Кнопки трех предохранителей торчали наружу. Он утопил их, и в ту же секунду ярко вспыхнули прожектора над дверью хлева и над воротами сарая. Он опять пересек двор, чертыхнулся, угодив в лужу ногой, обутой в войлочный шлепанец.
— Тобиас!
Он остановился, прислушался. Ни звука. Хлев был пуст, никаких следов сына он там не обнаружил. Он пошел дальше. Ветер трепал его волосы, пронизывал насквозь. Вязаная кофта не спасала от холода. Буря разорвала густую завесу облаков; обрывки туч неслись мимо месяца. В бледном лунном свете три огромных мусорных контейнера, стоявшие в дальнем конце двора, казались вражескими танками. Его чувство тревоги усилилось, когда он увидел, что одна створка ворот сарая со скрипом раскачивается на ветру. Он попытался удержать ее, но она, словно живая, рвалась из рук. Он изо всех сил потянул ее за собой и закрыл. Прожектор над воротами погас, но он мог ориентироваться на своем участке даже с закрытыми глазами и мгновенно нащупал выключатель.
— Тобиас!
Неоновые лампы загудели и вспыхнули. В глаза ему ударили красные буквы на стене: ЧТО ПОСЕИШ, ТО И ПОЖНЕШ! Сначала ему бросились в глаза орфографические ошибки, и только потом он увидел скорчившееся на земле тело. Его охватил такой ужас, что он затрясся. Нетвердыми шагами он прошел к противоположной стене, опустился на колени и похолодел от представившегося ему зрелища. На глаза у него навернулись слезы. Тобиас был связан по рукам и ногам, веревка была затянута так туго, что глубоко врезалась ему в шею. Глаза были завязаны, на лице и голом туловище пестрели многочисленные следы жестокой расправы. По-видимому, это произошло несколько часов назад, потому что кровь уже успела засохнуть.
— Боже мой, боже мой, Тоби!..
Он принялся дрожащими пальцами развязывать узлы. На спине Тобиаса было написано красной аэрозольной краской: УБИЙЦА! Он коснулся рукой плеча сына, и у него перехватило дыхание от страха: кожа Тобиаса была ледяной.
Суббота, 15 ноября 2008 года
Грегор Лаутербах беспокойно ходил взад-вперед по гостиной. Он выпил уже три стакана виски, но успокаивающее действие алкоголя на этот раз не наступило. Целый день он успешно вытеснял из сознания угрожающее содержание анонимного письма, но стоило ему переступить порог собственного дома, как страх вновь навалился на него. Даниэла уже лежала в постели, он не хотел ее беспокоить. Ему пришла в голову мысль позвонить любовнице и встретиться с ней — просто чтобы отвлечься от мрачных раздумий. Но после минутного колебания он отказался от этого намерения. Придется ему на сей раз обойтись без посторонней помощи. Он принял снотворное и лег в постель. Но около часа ночи его вырвал из сна телефонный звонок. Звонки в такое время не сулили ничего хорошего. Дрожа всем телом и обливаясь потом, он лежал в своей кровати и ждал. Даниэла ответила на звонок из своей комнаты. Через несколько минут она тихо, чтобы не разбудить его, прошла по коридору. Дождавшись, когда за ней захлопнется дверь, он встал и спустился вниз. Его жене случалось время от времени принимать экстренные ночные вызовы пациентов. Он не держал в голове графиков ее дежурств.
Тем временем было уже начало четвертого, и он находился на грани нервного срыва. Кто же мог прислать ему это письмо? Кто знал о нем и Белоснежке и о потерянной связке ключей? Боже, на кону стояла его карьера, его репутация, вся его жизнь! Если это или другое такое же письмо попадет не в те руки, ему конец. Пресса только и ждет громкого скандала! Он вытер влажные от пота руки о махровый халат, налил себе еще виски, на этот раз тройную порцию, и сел на диван. Свет горел только в прихожей, в гостиной было темно. Даниэле он не мог рассказать о письме. Ему и тогда следовало утаить от нее свои похождения. Это ведь она семнадцать лет назад построила и оплатила этот дом. На свое скудное чиновничье жалованье он никогда бы не смог позволить себе такую виллу. Ей доставило особое удовольствие взять его, жалкого школьного учителя, под свое крыло и ввести в солидные общественные и политические круги. Даниэла была хорошим врачом, и у нее было много богатых и влиятельных частных клиентов, которые распознали в ее муже талантливого политика и оказали ему свое покровительство. Грегор Лаутербах был всем обязан своей жене, это он хорошо прочувствовал тогда, после той истории, увидев реальную угрозу лишиться ее благосклонности и поддержки. Он долго не мог поверить своему счастью, когда она его все же простила. В свои пятьдесят восемь лет она выглядела потрясающе, и это было источником его постоянной тревоги. Хотя они с тех пор ни разу не спали вместе, он любил Даниэлу всем сердцем. Все остальные женщины, проходившие, а точнее, пробегавшие через его жизнь и постель, были ничего не значащими, чисто физическими явлениями. Он не хотел потерять Даниэлу. Нет, ему нельзя было ее потерять! Ни при каких обстоятельствах. Она слишком много знала о нем, она знала его слабости, его комплексы, его страх перед собственной несостоятельностью, который ему постепенно удалось обуздать.
Услышав звук открываемого замка, Лаутербах вздрогнул. Он встал и прошлепал в прихожую.
— Ты не спишь? — удивилась Даниэла.
Она, как всегда, была спокойна и невозмутима, и он вдруг почувствовал себя, как моряк посреди бушующего моря, увидевший вдали спасительный свет маяка.
Она пристально посмотрела на него и принюхалась.
— Ты пил?.. Что-нибудь случилось?
Как хорошо она его знала! Ему еще никогда не удавалось ввести ее в заблуждение. Он сел на нижнюю ступеньку лестницы.
— Я никак не могу уснуть, — сказал он, но не стал ни объяснять, ни выдумывать причин своей бессонницы. Он вдруг почувствовал острую, непреодолимую потребность в ее материнской любви, в ее объятиях, в ее утешении.
— Я дам тебе лоразепам.
— Нет! — Лаутербах поднялся, покачнулся и протянул к ней руку. — Я не хочу никаких таблеток. Я хочу… — Он умолк, наткнувшись на ее удивленный взгляд, и ему стало стыдно от сознания собственного убожества.
— Чего ты хочешь? — тихо спросила она.
— Я… хочу сегодня… просто спать рядом с тобой, Дани… — едва слышно произнес он сиплым голосом. — Пожалуйста!..
Пия внимательно всмотрелась в черты Андреа Вагнер, сидевшей перед ней за кухонным столом. Она только что сообщила ей, что судебно-медицинская экспертиза закончена и они могут наконец похоронить останки дочери. Поскольку на лице у матери погибшей девушки были написаны спокойствие и невозмутимость, Пия решила задать ей несколько вопросов об отношениях ее дочери с Тобиасом Сарториусом.
— Зачем вам это? — со злостью спросила та.
— Я внимательно ознакомилась с делом Сарториуса, — ответила Пия. — И меня не покидает ощущение, что мои коллеги в свое время что-то упустили из вида. Когда мы сообщили Тобиасу Сарториусу о том, что нашли останки Лауры, мне показалось, что он действительно ничего не знает об обстоятельствах ее исчезновения. Не поймите меня превратно, я совсем не хочу сказать, что считаю его невиновным.
Андреа Вагнер долго молча смотрела на нее потухшим взглядом.
— Я давно перестала думать обо всем этом, — ответила она наконец. — Мне и без того было нелегко жить, зная, что все только и говорят о нас. Моим младшим детям тоже пришлось несладко — на них постоянно лежала тень погибшей сестры. Я истратила все свои силы на то, чтобы у них было мало-мальски нормальное детство. Но это не так-то просто с таким отцом, который каждый день напивается в «Черном коне» до беспамятства, потому что никак не может смириться с тем, что произошло.
В ее словах не было горечи, она просто констатировала факты.
— Я больше не подпускаю к себе эту тему, — продолжала она. — Иначе бы здесь все давно уже пошло под откос. — Она указала рукой на горы бумаг на столе. — Неоплаченные счета, напоминания о задолженности… Я хожу работать в супермаркет в Бад-Зодене, чтобы дом и мастерская не пошли с молотка и мы не оказались в том же положении, что и Сарториус. Надо же как-то жить дальше. Я просто не могу себе это позволить — жить прошлым, как мой муж.
Пия молчала. Она не в первый раз сталкивалась с такими ситуациями, когда какое-нибудь несчастье выбивало из колеи или совершенно разрушало жизнь целой семьи. Какими же сильными должны быть такие люди, как Андреа Вагнер, чтобы день за днем просыпаться утром и продолжать борьбу, не имея ни малейшей надежды на успех! Было ли у этой женщины вообще что-нибудь в жизни, что приносило ей радость?
— Я знаю Тобиаса с самого его рождения, — продолжала Андреа Вагнер. — Мы дружили с их семьей, как и со всеми остальными в деревне. Мой муж был начальником пожарной команды и тренером в молодежном спортивном клубе, а Тобиас был его лучшим нападающим. Манфред всегда им гордился. — По ее бледному, горестному лицу скользнула улыбка, но тут же погасла. Она вздохнула. — Никто от него такого не ожидал. И я тоже. Но как говорится, чужая душа — потемки…
— Да, вы правы, — кивнула Пия.
Вагнеры действительно хлебнули горя, и у нее пропало желание бередить старые раны фрау Вагнер. В сущности, у нее вообще не было никаких оснований приставать к ней с расспросами по давно закрытому делу. Если не считать этого смутного чувства.
Она попрощалась, вышла из дома и направилась через захламленный двор к своей машине. Из мастерской доносился визг пилы. Пия остановилась, подумала две-три секунды, потом развернулась и открыла дверь в мастерскую. Ничего в этом плохого не будет, если она сообщит и Манфреду Вагнеру о том, что он через несколько дней сможет похоронить останки своей дочери и навсегда перевернуть последнюю страницу этой страшной главы своей жизни. Может, он наконец найдет в себе силы начать новую жизнь. Он стоял к ней спиной, у верстака, и распиливал доску с помощью ленточной пилы. Когда он выключил станок, Пия окликнула его. Он был без наушников, в обычной замызганной бейсболке, в углу рта у него висела погасшая сигарилла. Он скользнул по Пии недружелюбным взглядом и нагнулся за следующей доской. При этом его сползшие штаны с пузырями