Врач подробно, насколько это ей позволяла обязанность хранить врачебную тайну, рассказала Пии о состоянии Тиса Терлиндена. Теперь Пии не терпелось увидеть ее пациента. Она не питала особых надежд на эту встречу. Скорее всего, как сказала ей врач, он вообще не станет отвечать на ее вопросы. Некоторое время Пия наблюдала за Тисом через окно в двери. Это был красивый молодой человек с густыми светлыми волосами и тонким чувствительным ртом. Не зная его, трудно было предположить, что его душа ведет незримую, мучительную борьбу с какими-то демонами. Только его картины выдавали внутренние страдания. Он сидел за столом в светлом, уютном помещении и рисовал. Хотя он уже успокоился под действием медикаментов, но ему пока не давали острых предметов, таких как карандаши или кисти, поэтому ему приходилось довольствоваться восковыми мелками, но это его, похоже, не сильно огорчало. Он не поднял голову, когда Пия в сопровождении врача и санитара вошла в комнату. Врач представила ее Тису и объяснила цель визита. Тис еще ниже склонился над рисунком, потом резко откинулся на спинку стула и отложил в сторону мелок. Остальные цветные мелки не просто лежали рядом, а были аккуратно разложены в один ряд и напоминали солдат в строю. Пия села напротив него на стул и посмотрела на него.
— Я ничего не делал с Амели… — произнес он странным монотонным голосом. — Честное слово… Я ничего не делал с Амели… Ничего не делал…
— А вас никто ни в чем и не обвиняет! — приветливо сказала Пия.
Руки Тиса нервно двигались, как будто существовали сами по себе, туловище мерно раскачивалось взад-вперед. Взгляд его был прикован к рисунку на столе.
— Вам нравится Амели, и она часто бывала у вас, верно?
Он энергично кивнул.
— Я следил, чтобы с ней ничего не случилось… чтобы ничего не случилось…
Пия и врач, сидевшая поодаль, переглянулись. Тис опять взялся за мелок, склонился над рисунком и вновь принялся рисовать. В комнате наступила тишина. Пия обдумывала, какие вопросы задать в первую очередь. Врач советовала ей говорить с Тисом как с нормальным человеком, а не как с ребенком. Но это оказалось не так-то просто.
— Когда вы видели Амели в последний раз?
Тис не реагировал. Он рисовал как одержимый, то и дело меняя мелки.
— О чем вы говорили с ней?
Все было не так, как при обычном допросе. По лицу Тиса нельзя было ничего определить, его мимика мало чем отличалась от мимики мраморной статуи. Он не отвечал на вопросы, и Пия в конце концов перестала их задавать. Прошло пять, десять минут. Врач объясняла Пии, что время не имеет значения для аутистов, они живут в собственном мире. Так что в общении с ними главное — терпение. Однако на одиннадцать часов были назначены похороны Лауры Вагнер, и Пия договорилась встретиться с Боденштайном на кладбище в Альтенхайне. Когда она, отчаявшись, уже собралась уходить, Тис вдруг заговорил:
— Я видел ее в тот вечер, с вышки… — Он говорил внятно и отчетливо, правильно строя предложения, но без всякой интонации, как робот. — Она стояла во дворе у сарая. Я хотел ее позвать, но тут пришел… он… Они разговаривали, хихикали, а потом пошли в сарай, чтобы никто не видел, что они делают… Но я все равно видел…
Пия растерянно посмотрела на врача, но та только пожала плечами. Сарай? Вышка? И кто этот «он», которого видел Тис?
— Только мне нельзя об этом говорить… — продолжал он. — Иначе меня сдадут в сумасшедший дом. И я там буду сидеть до самой смерти…
Он вдруг поднял голову и посмотрел на Пию своими светлыми голубыми глазами, в которых было то же отчаяние, что и в глазах людей, изображенных на картинах в кабинете доктора Лаутербах.
— Мне нельзя об этом говорить… — повторил он. — Нельзя об этом говорить… Иначе меня сдадут в сумасшедший дом. — Он протянул Пии законченный рисунок. — Нельзя говорить… Нельзя говорить…
Она посмотрела на рисунок, и по спине у нее побежали мурашки. Девушка с длинными черными волосами. Убегающий мужчина. Другой мужчина бьет темноволосую девушку крестом по голове.
— Это же не Амели, верно? — тихо спросила она.
— Нельзя говорить… — прошептал он. — Нельзя говорить… Можно только рисовать…
У Пии застучало сердце, когда она поняла, что Тис пытался ей объяснить. Кто-то запретил ему говорить о том, что он в тот день увидел. Он говорил не об Амели. И на рисунке была изображена не Амели, а Штефани Шнеебергер и ее убийца!
Тис опять взялся за мелок и начал новый рисунок. Казалось, он полностью ушел в себя, в его лице все еще было видно напряжение, но он перестал раскачиваться взад-вперед. Пия постепенно начинала понимать, что этому человеку пришлось пережить за последние годы. На него оказали давление, ему угрожали, запретив говорить о том, свидетелем чего он стал одиннадцать лет назад. Но кто это делал? До нее вдруг дошло, какая опасность грозит Тису Терлиндену, если этот «кто-то» узнает о том, что он только что рассказал полиции. Теперь она в целях его безопасности должна была сделать вид перед врачом, что не услышала ничего, заслуживающего внимания.
— Ну ладно, — вздохнула она разочарованно и поднялась, — все это действительно бесполезно… Но все равно — спасибо вам за помощь.
Врач и санитар тоже встали.
— Они сказали, Белоснежка должна умереть… — произнес вдруг Тис. — Но ей уже никто ничего не сделает. Я слежу, чтобы с ней ничего не случилось.
Несмотря на мелкий дождь и туман, почти вся деревня собралась на кладбище, чтобы проводить в последний путь то, что осталось от Лауры Вагнер. На стоянке перед «Черным конем» уже не было ни одного свободного места. Пия припарковалась прямо у тротуара, вышла из машины и поспешила к церкви, откуда доносился погребальный звон и где перед входом, спрятавшись под козырьком крыльца, ее уже поджидал Боденштайн.
— Тис тогда все видел! — выпалила она с ходу. — Он и в самом деле нарисовал несколько картин, как и говорил Тобиас. Кто-то оказывал на него давление и грозил ему, что если он проболтается о том, что видел, то его сдадут в сумасшедший дом.
— А что он сказал про Амели? — нетерпеливо спросил Боденштайн. По его лицу было видно, что у него тоже есть важные новости.
— Ничего. Сказал только, что ничего ей не делал. Но зато он говорил о Штефани и даже сделал рисунок.
Пия достала из сумки сложенный вчетверо набросок и протянула его Боденштайну. Тот посмотрел на него, наморщив лоб, потом показал пальцем на крест:
— Это же домкрат. Орудие убийства.
Пия возбужденно кивнула.
— Но кто ему грозил? Может, отец?
— Возможно. Вряд ли он был в восторге оттого, что его собственный сын оказался замешанным в этом преступлении.
— Но Тис же не был причастен к убийству! — возразила Пия. — Он просто стал свидетелем.
— Я говорю не о Тисе, — ответил Боденштайн.
Колокол умолк.
— Сегодня утром меня вызвали на суицид. Мужчина покончил с собой в своей машине на лесной стоянке у Непомук-курвэ. И этот мужчина — брат Тиса, Ларс Терлинден.
— Что?.. — в изумлении спросила Пия.
— Да, — кивнул Боденштайн. — Что, если Ларс и есть убийца Штефани, а его брат — свидетель убийства?
— Ларс Терлинден сразу же после исчезновения девушек уехал на учебу в Англию. — Пия попыталась по памяти восстановить хронологию событий сентября 1997 года. — Имя Ларса в деле вообще не упоминается.
— Может, Клаудиус Терлинден таким образом вывел сына за рамки расследования? А другого сына заставил молчать…
— А что Тис имел в виду, говоря, что ей уже никто ничего не сделает, потому что он следит, чтобы с ней ничего не случилось?
Боденштайн пожал плечами. История не прояснялась, а, наоборот, все больше запутывалась. Они обошли церковь и направились к кладбищу. Участники траурной церемонии теснились под раскрытыми зонтиками вокруг могилы, в которую как раз опускали белый гроб, украшенный букетом белых гвоздик. Могильщики, опустив гроб, отступили в сторону, и священник начал свою речь.
Манфред Вагнер, которого освободили из-под ареста для участия в похоронах дочери, с каменным лицом стоял в первом ряду рядом с женой и двумя своими младшими детьми. Двое полицейских, доставившие его на кладбище, ждали поодаль. Молодая женщина в черном, плотно облегающем фигуру костюме, стуча высокими, тонкими, как карандаш, каблучками, обогнала Пию и Боденштайна, даже не взглянув на них. Ее белокурые волосы были стянуты на затылке в простой узел, пол-лица, несмотря на хмурый, туманный день, скрывали большие темные солнцезащитные очки.
— Надя фон Бредо… — сообщила Пия шефу. — Она, оказывается, тоже из Альтенхайна и даже дружила с Лаурой Вагнер.
— Вот как… — пробормотал Боденштайн, витая где-то в облаках. — Да, кстати, фрау Энгель пообещала заняться Грегором Лаутербахом. Министр министром, но в ту субботу, когда пропала Амели, он был вместе с Терлинденом.
У Пии зазвонил мобильный телефон. Она выхватила его из кармана и поспешно ретировалась за угол церкви, чтобы не стать мишенью для осуждающих взглядов.
— Пия, это я, — услышала она голос Остерманна. — Помнишь, ты недавно жаловалась, что у тебя из дела пропали протоколы допросов?
— Еще бы.
— Так вот, слушай меня внимательно. Мне, правда, не очень приятно это говорить, но я вдруг вспомнил, что Андреас очень интересовался этим делом. Как-то раз вечером, когда он еще был на больничном, он заходил в контору, и я…
Конец предложения утонул в вое сирены, внезапно вырвавшемся из репродуктора, висевшего под крышей «Черного коня». Пия поднесла телефон к другому уху и попросила Остерманна говорить громче. Трое мужчин, услышав сирену, отделились от толпы и поспешили мимо Пии к автостоянке.
— …еще удивился… рецепт… но он был в нашей комнате… — доносились до нее обрывки фраз. — Представления не имею… спросить… у вам там такое…
— Сирена, — ответила она, догадавшись, что он спрашивает. — Наверное, пожар. — Значит, так, еще раз: что там с Андреасом?
Остерманн еще раз повторил все, что сказал до этого. Пия слушала, не веря своим ушам.