Поскольку ботинки и брюки все равно уже были мокрыми, она двинулась дальше. Вода обжигала ноги почти невыносимым холодом.
— Что ты делаешь! — крикнул ей вслед Боденштайн. — Вернись сейчас же!
Пия наклонилась и посветила за угол в темноту. Вода не доставала до потолка всего сантиметров на двадцать пять — тридцать. Пия, держась за перила, опустилась еще на одну ступеньку. Теперь она стояла уже почти по пояс в воде.
— Амели! — крикнула она, стуча зубами. — Амели! Ты здесь?
Затаив дыхание, она напряженно вслушивалась в темноту. От холода у нее даже слезы выступили на глазах. И вдруг ее словно ударило током — она даже передернулась от мощного всплеска адреналина.
— Помогите!.. — услышала она вдруг сквозь ровный шум воды. — Помогите!.. Мы здесь!
Пока откачивали воду из подвала, Пия нетерпеливо ходила взад-вперед по холлу, куря одну сигарету за другой. Она была так взволнована, что почти не чувствовала мокрой одежды и обуви. Боденштайн предпочел ждать под снегопадом. Мысль о соседстве с целыми полчищами крыс внушала ему ужас. На водопроводной станции перекрыли главную магистраль, и теперь члены кёнигштайнской добровольной пожарной дружины, используя все имеющиеся в их распоряжении шланги, откачивали воду в заросший парк. Свет обеспечивал аварийный генератор. Прибыли три машины «скорой помощи», полиция оцепила участок.
— Все окна и световые шахты, через которые могла уходить вода, были заделаны силиконом, — сообщил командир пожарного расчета. — Фантастика!
И тем не менее суровая реальность. У Пии и Боденштайна не было никаких сомнений относительно того, кто и зачем это сделал.
— Можно входить! — крикнул один из пожарников в водонепроницаемых штанах.
— Я тоже пойду, — заявила Пия и, бросив окурок на паркетный пол, растоптала его.
— Нет-нет, ты остаешься здесь! — возразил Боденштайн. — Не хватало тебе схватить воспаление легких…
— Наденьте хоть резиновые сапоги, — предложил командир расчета. — Подождите, я сейчас принесу.
Через пять минут Пия спустилась вслед за тремя пожарниками в подвал, где все еще было по колено воды. В свете карманных фонарей они открывали одну дверь за другой, пока не добрались до нужной. Пия повернула торчавший в замке ключ, толкнула дверь, и та с пронзительным скрипом отворилась. Сердце ее колотилось от волнения, и когда она увидела в луче света бледное, грязное девчоночье лицо, у нее подкосились ноги от переизбытка чувств. Амели Фрёлих, ослепленная ярким светом, беспомощно моргала. Пия, спотыкаясь, поспешила ей навстречу и заключила истерически всхлипывающую девушку в объятия.
— Все-все-все… Успокойся… — бормотала она, гладя ее свалявшиеся волосы. — Все позади… Теперь все будет хорошо…
— Там еще… там Тис… — пролепетала сквозь слезы Амели. — По-моему, он умер…
В региональном управлении уголовной полиции царило радостное возбуждение. Все наконец вздохнули с облегчением. Амели Фрёлих перенесла свое десятидневное заточение в подвале старой виллы в Кёнигштайне без особого вреда для здоровья, если не считать истощения и обезвоживания организма. Во всяком случае, психика ее не пострадала в результате этих страшных событий. Их с Тисом доставили в больницу. С Тисом дело обстояло гораздо серьезнее. Он находился в тяжелом состоянии, которое осложнялось еще и синдромом отмены.[34]
Боденштайн и Пия после совещания поехали в больницу в Бад-Зоден и очень удивились, увидев в холле Хартмута Сарториуса и его сына Тобиаса.
— Моя бывшая жена пришла в себя… — объяснил Сарториус-старший. — Мы даже смогли с ней немного поговорить. Чувствует она себя относительно хорошо.
— Это же замечательно! — Пия улыбнулась и посмотрела на Тобиаса, который казался постаревшим на несколько лет. Вид у него был болезненный, под глазами темнели круги.
— Где же вы были? — обратился Боденштайн к Тобиасу. — Мы за вас здорово переволновались.
— Надя бросила его одного в горной хижине в Швейцарии, — ответил за него отец. — И он пешком шел по снегу до ближайшей деревни… — Он положил ладонь на руку сына.
— До сих пор не могу понять, как я мог так ошибиться в Наде…
— Мы арестовали фрау фон Бредо, — сказал Боденштайн. — А Грегор Лаутербах признался, что это он убил Штефани Шнеебергер. В ближайшие дни мы добьемся пересмотра вашего дела. Вы будете реабилитированы.
Тобиас Сарториус равнодушно пожал плечами. Никакая реабилитация не вернет ему потерянные десять лет жизни, а его семье — былое счастье и благополучие.
— Лаура была еще жива, когда ваши друзья бросили ее в топливный бак, — продолжал Боденштайн. — Когда их замучила совесть и они захотели достать ее оттуда, Лютц Рихтер не дал им это сделать и засыпал люк землей. Он же потом и организовал в деревне что-то вроде заговора с круговой порукой и заставил всех молчать.
Тобиас не реагировал, а его отец побледнел.
— Лютц?.. — изумленно переспросил он.
— Да. — Боденштайн кивнул. — Это Рихтер организовал нападение на вашего сына в сарае. Враждебные надписи на стене вашего дома и анонимки с угрозами — тоже его работа, его и его жены. Они любой ценой хотели не допустить, чтобы вскрылась правда о тех событиях. Когда мы арестовали его сына, Лютц Рихтер выстрелил себе в голову. Он пока лежит в коме, но врачи говорят, что он будет жить. Как только он поправится, его будут судить.
— А Надя?.. — почти шепотом произнес Хартмут Сарториус. — Неужели она все это знала?
— Да, — ответил Боденштайн. — Она своими глазами видела, как Лаутербах убил Штефани. И она же велела своим друзьям бросить Лауру в подземный топливный бак. Она могла избавить Тобиаса от тюрьмы, но не сделала этого и молчала одиннадцать лет. Когда он вышел на свободу, она пыталась отговорить его возвращаться в Альтенхайн.
— Но зачем ей это было надо?.. — хриплым голосом воскликнул Тобиас. — Я ничего не понимаю… Она же… все эти годы писала мне… Ждала меня… — Он умолк и покачал головой.
— Надя была в вас влюблена, — ответила Пия. — А вы этого не замечали. Ей было на руку, что Лаура и Штефани исчезли с горизонта. По-видимому, она не верила, что вас и в самом деле осудят. А когда это произошло, она решила ждать вас и таким образом наконец-то добиться взаимности. Но тут вдруг появилась Амели. Надя восприняла ее как соперницу, но прежде всего — как угрозу. Она ведь поняла, что Амели что-то выяснила. Представившись сотрудником полиции, она обыскала комнату Амели в надежде найти картины.
— Да, я знаю… Но она их не нашла, — сказал Тобиас.
— Еще как нашла! — возразил Боденштайн. — Но она их уничтожила, потому что вы сразу увидели бы, что она вас обманывала.
Тобиас, судорожно сглотнув, уставился на Боденштайна. До него постепенно доходили истинные масштабы Надиной лжи, жертвой которой он стал.
— Все в Альтенхайне знали правду, — продолжала Пия. — Клаудиус Терлинден молчал, чтобы спасти своего сына Ларса и свое имя. А поскольку его мучили угрызения совести, он оказал вашей семье финансовую помощь и…
— Это была не единственная причина… — перебил ее Тобиас. Его застывшие черты постепенно оживали. Он посмотрел на отца. — Но теперь я наконец все понял… Его интересовала только его власть над людьми и…
— И что еще?
Но Тобиас лишь молча покачал головой.
Хартмут Сарториус пошатнулся. Обрушившаяся на него правда о соседях и бывших друзьях оказалась для него слишком страшной. Вся деревня молчала и врала, из корыстных побуждений спокойно смотрела, как гибнет его бизнес, его семья, его доброе имя, его жизнь… Он опустился на один из стоявших вдоль стены пластмассовых стульев и закрыл лицо руками. Тобиас сел рядом с ним и обнял его за плечи.
— Но у нас есть и хорошие новости, — сказал Боденштайн, который только теперь вспомнил, зачем они с Пией, собственно, пришли в больницу. — Мы ведь шли к Амели Фрёлих и Тису Терлиндену. Мы нашли их сегодня в подвале одной старой виллы в Кёнигштайне. Их похитила и спрятала там фрау доктор Лаутербах.
— Амели жива?.. — Тобиас резко выпрямился. — С ней все в порядке?
— Да. Пойдемте с нами. Амели будет вам очень рада.
Тобиас поколебался несколько секунд, но потом все же встал. Его отец тоже поднял голову и робко улыбнулся. И вдруг эта улыбка погасла, и его лицо исказилось гневом и ненавистью. Он вскочил и с проворностью, которой Пия никак от него не ожидала, бросился на мужчину, только что появившегося в холле.
— Папа, не надо! Стой!
Пия сначала услышала Тобиаса и лишь потом узнала Клаудиуса Терлиндена, вошедшего в сопровождении жены и супругов Фрёлих. Они, очевидно, направлялись к своим детям. Хартмут Сарториус схватил Терлиндена за горло и принялся его душить. Кристина Терлинден, Арне и Барбара Фрёлих стояли рядом как парализованные.
— Скотина!.. Сволочь!.. — в ярости шипел Хартмут Сарториус. — Гнусная, подлая тварь!.. Моя семья — на твоей совести!
Побагровевший Терлинден отчаянно махал руками, пытался ногами отбиться от своего врага. Боденштайн, сообразив, что происходит, сделал шаг в их сторону. Пия тоже попыталась вмешаться, но ее грубо оттолкнул в сторону Тобиас. Налетев на Барбару Фрёлих, она потеряла равновесие и упала. Вокруг уже собралась толпа зрителей. Тобиас подоспел к отцу раньше других и хотел схватить его за руку, но в этот момент Терлиндену наконец удалось вырваться. Страх смерти удвоил его силы. Он оттолкнул от себя Сарториуса. Тот споткнулся и навзничь рухнул на торец открытой стеклянной огнестойкой двери. Тобиас закричал и бросился к лежащему на полу отцу, вокруг которого мгновенно образовалась лужа крови. Пия, очнувшись от секундного ступора, сорвала с шеи Барбары Фрёлих голубой шелковый шарф, опустилась на колени, не обращая внимания на кровь, и попыталась зажать рану на затылке Сарториуса. Его ноги конвульсивно дергались, из горла вырывался хрип.
— Врача! Скорее! — крикнул Боденштайн. — Черт побери, должен же где-нибудь поблизости быть врач!