— Люди — не шахматные фигуры! — возразила Пия.
— Ошибаетесь. Большинство людей довольны и счастливы, если кто-то берет на себя ответственность за их жалкую, занюханную жизнь и принимает решения, на которые сами они не способны. Кто-то должен иметь перед собой общую картину и, если нужно, дергать за нитки. И этот «кто-то» — я.
На его лице появилась улыбка, в которой едва заметно светилась гордость.
— Ошибаетесь, — возразила Пия холодно, окончательно разобравшись в ситуации. — Это не вы, а Даниэла Лаутербах. В ее игре вы тоже были всего лишь пешкой, которую она переставляла с клетки на клетку по своему усмотрению.
Улыбка Терлиндена исчезла.
— И молите Бога, чтобы мой шеф успел ее взять в аэропорту. Иначе все жирные заголовки на первых страницах газет достанутся вам одному, и вы один, в гордом одиночестве, отправитесь за решетку до конца своих дней!
— С ума сойти! — Остерманн покачал головой, глядя на Пию. — Значит, если я правильно понял, то матери Тобиаса по праву принадлежит пол-Альтенхайна?..
— Совершенно верно, — кивнула Пия.
Перед ними на столе лежала последняя воля Вильгельма Терлиндена в виде завещания на трех страницах, составленного и нотариально заверенного двадцать пятого апреля 1985 года, в котором он лишал наследства свою жену Даниэлу Терлинден, урожденную Кронер, и своего брата Клаудиуса Терлиндена. Амели, перед тем как сесть в машину «скорой помощи», чтобы сопровождать Тобиаса в больницу, передала этот документ в толстом конверте одному из полицейских. Тобиасу повезло: пистолет, из которого Даниэла Лаутербах стреляла в него, имеет низкую пробивную способность, поэтому он остался жив. Правда, он потерял много крови, и состояние его даже после операции оставалось пока тяжелым.
— Я все-таки не понимаю, почему завещание Вильгельма Терлиндена находилось у Хартмута Сарториуса… — сказала Пия. — Оно было составлено всего за две недели до его смерти.
— Наверное, он только тогда и узнал, что его жена много лет изменяла ему с его братом.
— Хм… — задумчиво произнесла Пия, с трудом подавив зевок.
Она уже утратила всякое ощущение времени, чувствуя одновременно смертельную усталость и перевозбуждение. Тобиас и его семья стали жертвой темных, злых интриг, чужой жажды власти и денег. Но благодаря завещанию, которое сохранил Хартмут Сарториус, их с матерью хотя бы в материальном плане ждет относительно счастливая развязка.
— Ну ладно, чеши домой! — сказал Остерманн. — С бумагами можно разобраться и завтра.
— Почему же Хартмут Сарториус так и не воспользовался этим завещанием? — не унималась Пия.
— Может, боялся. У него ведь и у самого рыльце в пушку. Как-то ведь он заполучил это завещание? И думаю, что не совсем законным способом. Кроме того, в такой деревне, как Альтенхайн, действуют совсем другие законы. Мне это знакомо.
— Откуда?
Остерманн ухмыльнулся и встал из-за стола.
— Ты хочешь, чтобы я в половине четвертого утра поведал тебе свою историю жизни?
— Полчетвертого?.. Боже мой… — Пия зевнула и потянулась. — А ты знал, что Франка бросила жена? Или что Хассе дружил с министром культуры?
— Про Франка знал, а про Хассе нет, — ответил тот, выключая компьютер. — А что?
— Да так… — Пия задумчиво пожала плечами. — Смешно получается: с коллегами мы проводим больше времени, чем с мужьями или женами, и при этом ничего не знаем друг о друге. Почему так?
Ее мобильный телефон зазвонил специальным сигналом, закрепленным за Кристофом. Он ждал ее внизу на стоянке. Пия, кряхтя, поднялась и взяла сумку.
— Эта мысль не дает мне покоя…
— Ладно, хватит философствовать! — бросил Остерманн уже от порога. — Завтра я тебе расскажу о себе все, что захочешь.
— Неужто все? — устало ухмыльнулась Пия.
— Конечно. — Остерманн выключил свет. — Мне скрывать нечего.
Пия даже не заметила, как уснула, пока они ехали из Хофхайма в Унтерлидербах; от усталости глаза закрылись сами по себе. Она не слышала, как Кристоф вышел из машины, чтобы открыть ворота. Когда он тихонько потряс ее за плечо и поцеловал в щеку, она удивленно раскрыла глаза.
— Отнести тебя в дом? — спросил он.
— Лучше не надо… — Пия зевнула и улыбнулась. — А то еще надорвешься и мне на следующей неделе придется самой таскать мешки с кормом.
Она вышла из машины и из последних сил поплелась в дом. Собаки бросились к ней с радостным лаем и не отставали, пока она наскоро не погладила их и не потрепала им загривки. Только сбросив куртку и сапоги, она вспомнила про строительную комиссию.
— Ну что они сказали? — спросила она.
Кристоф включил на кухне свет.
— К сожалению, ничего хорошего, — ответил он с серьезным лицом. — Никакого разрешения на строительство не было ни на дом, ни на сараи. А получить его задним числом практически невозможно. Из-за линии электропередачи…
— Не может быть!.. — У Пии словно земля ушла из-под ног. Это была ее земля, ее дом! Куда она пойдет со своими зверями? Она в ужасе уставилась на Кристофа. — Что же теперь делать?..
Он подошел к ней и обнял ее.
— Распоряжение о сносе никто не отменит. Можно, конечно, немного потянуть время, обжаловав его в суде… Но недолго. К тому же есть еще одна проблема…
— О боже… — простонала Пия, уже борясь со слезами. — Ну что еще?
— Федеральная земля Гессен обладает правом преимущественной покупки участка, потому что здесь в будущем будет построен съезд с автострады…
— Потрясающе! Значит, я к тому же еще и лишаюсь собственности… — Пия высвободилась из его объятий и села за кухонный стол. Одна из собак ткнулась в нее мордой, и она автоматически погладила ее по голове. — Значит, плакали все мои денежки…
— Нет-нет, послушай меня. — Кристоф сел напротив и взял ее за руку. — Есть еще одна новость. Очень даже неплохая… Ты платила три евро за квадратный метр. А земля Гессен готова заплатить тебе пять…
Пия недоуменно посмотрела на него.
— Откуда ты знаешь?
— Ну… У меня много знакомых. И я сделал много полезных звонков… — Кристоф улыбнулся. — И узнал кое-что интересное…
Пия тоже не смогла удержаться от улыбки.
— Насколько я тебя знаю, ты уже, наверное, подыскал новую усадьбу.
— Похоже, ты и в самом деле хорошо меня знаешь! — весело ответил Кристоф. — В общем, один ветеринар, который раньше лечил наших животных в зоопарке… — продолжил он уже серьезно, — надумал продавать свою лечебницу для лошадей в Таунусе. Неделю назад я осмотрел усадьбу на предмет использования ее для временного размещения на карантин наших животных. Мы давно уже подыскиваем себе нечто подобное. Ну, для этой цели она не годится, а вот для тебя, и для меня, и для твоих животных — это просто мечта. Я сегодня на всякий случай заехал за ключами… Если хочешь, мы прямо завтра можем туда съездить. А? Что ты на это скажешь?
Пия смотрела в его темные глаза и чувствовала, как в груди у нее ширится обжигающе горячее ощущение счастья. Что бы с ней ни произошло — даже если дом и в самом деле снесут и ей придется покидать Биркенхоф, — она была не одна. Кристоф — ее надежная опора, чем так и не стал для нее Хеннинг. Он никогда не бросит ее в беде.
— Спасибо тебе!.. — тихо произнесла она и протянула к нему руку. — Спасибо, милый… Ты просто ангел!
Он взял ее руку и приложил к своей колючей щеке.
— Я это делаю только потому, что намерен переехать к тебе, — ответил он, улыбаясь. — Надеюсь, ты понимаешь, что еще не скоро от меня избавишься?
У Пии в горле застрял комок.
— Хотелось бы верить, что никогда… — ответила она и тоже улыбнулась.
Вторник, 25 ноября 2008 года
Боденштайн вышел из больницы уже в начале шестого утра. Самоотверженность Амели, с которой та неотступно дежурила у постели Тобиаса Сарториуса, пока тот не очнулся от наркоза, глубоко тронула его. Подняв воротник пальто, он направился к машине.
Даниэлу Лаутербах он арестовал буквально в последнюю минуту. Она уже сидела в самолете. Причем этот самолет должен был вылететь не в Южную Америку, а в Австралию…
Погруженный в свои мысли, Боденштайн шел вокруг здания больницы. Под ногами скрипел свежий снег. У него было такое чувство, будто с того дня, когда на аэродроме в Эшборне был обнаружен труп Лауры Вагнер, прошло несколько месяцев. Если раньше, расследуя какое-нибудь дело, он рассматривал его с позиции стороннего наблюдателя, который случайно стал свидетелем чужих драм и коллизий, то теперь его словно сделали их участником. Что-то в его видении мира изменилось, он знал, что уже никогда не сможет смотреть на вещи прежним взглядом.
Боденштайн остановился перед своей машиной. Он чувствовал себя человеком, который долго плыл по спокойной, неторопливой реке жизни и вдруг, подхваченный стремительным водопадом, сорвался вниз и несется уже по другой, бурной реке в совершенно неизвестном направлении. Это было волнующее и в то же время пугающее чувство.
Он сел в машину, включил мотор и подождал, пока дворники расчистят стекло. Вчера он пообещал Козиме заехать утром, если позволит работа, чтобы спокойно обо всем поговорить. Вспомнив об этом, он с удивлением отметил, что уже не испытывает к ней никакой злости и вполне в состоянии обсуждать с ней случившееся.
Выехав со стоянки и повернув на Лимесшпаиге в сторону Келькхайма, он услышал пиликанье своего телефона, молчавшего на территории больницы, где подавляется мобильная связь. Он достал телефон и нажал на моргающий значок письменного сообщения. Непринятый звонок в 3.21 с незнакомого номера. Боденштайн нажал на кнопку «вызов».
— Алло?.. — раздался после нескольких длинных гудков незнакомый женский сонный голос.
— Боденштайн. Извините за ранний звонок, но в моем мейл-боксе было сообщение с просьбой перезвонить. Я подумал, что, может быть, что-нибудь срочное…
— Ах да… Здравствуйте! Я была с сестрой у Тиса в больнице и только что вернулась домой. Я хотела поблагодарить вас…