Скрыться под чужой личиной было нетрудно. «Всякие советские „комитеты по возвращению“ требовали от УНРА [UNRRA. – Ред.] проверки всех жителей лагеря. Выполняя требования СССР, УНРА вынуждена была проводить „отцовскую руку“ Сталина, правдами и неправдами пытались доказать, что они латыши, поляки – кто угодно, только не подсоветские. Наскоро стряпались липовые документы, справки, метрики, выдумывались биографии. И появились новые Непомнящие, Поплюйки, Яновские, Барановские…» – вспоминал Леонид Артемьев. Они с братом, хорошо знавшие Польшу, помогали другим русским «приобрести необходимые документы»[106]. Члены НТС помогали бывшим советским гражданам прикидываться югославами, изготавливали документы, где те значились довоенными русскими эмигрантами из Югославии, учили их элементарным фразам; меняли имена, печатали документы, выдумывали биографии, устно обучали, рассказывая о повседневной жизни и об истории стран, откуда те якобы происходили[107]. Когда Русская православная церковь заграницей сделала о. Афанасия Мартоса (будущего архиепископа Мельбурна) епископом Гамбургским, в его обязанности входило изготовление «поддельных документов для бывших советских граждан, чтобы их не могли насильно репатриировать и отправить в советские лагеря»[108].
Исследовательница Анна Холиан, подробно изучив лагеря перемещенных лиц, пришла к выводу, что в первые дни существования лагерей и среди русских, и среди украинцев «большинство тех, кто желал вернуться, резко отличалось от меньшинства противников репатриации»[109]. Это большинство вскоре рассеялось – или, по крайней мере, замолчало после отъезда желающих репатриироваться в Советский Союз. Лагеря ди-пи организовывались в основном по национальному признаку: отдельно группировались поляки, украинцы, югославы, латыши, евреи; в них имелись элементы самоуправления и саморегулирования. В выборное руководство лагеря попадали, как правило, пылкие антисоветчики и националисты, и во многих лагерях царила такая атмосфера, что даже те, кто был не против вернуться на родину, опасались заявлять об этом вслух. Широкий круг политических взглядов, ранее наблюдавшийся в лагерях среди белых русских – от «монархистов-самодержавников на правом фланге до меньшевиков и социалистов-революционеров на левом», – сузился, и в политическом диапазоне мнений голоса центристов и левых вскоре практически затихли: радиоэфир монополизировали страстные антикоммунисты, имевшие связи с НТС, Русской православной церковью зарубежом и власовским движением. Власовское движение как «как порождение Советского Союза» считалось самым популярным среди советских перемещенных лиц, намного популярнее, «чем политические течения, связанные со старой эмиграцией». Однако, по мнению Холиан, основная масса русских и украинцев, в отличие от лагерных вожаков и активистов, оставалась политически безучастной и противилась возвращению на родину не по идейным соображениям, а просто из страха перед возможными репрессиями[110].
Беженцы так часто прятались за чужими масками, что почти невозможно ни достоверно установить количество русских среди перемещенных лиц, ни уверенно реконструировать количественные соотношения бывших советских граждан и бывших эмигрантов[111]. Большинство бывших советских русских оказалось в нерусских лагерях (польских, украинских, латышских), и если они еще не успели выдумать себе какую-нибудь другую национальную принадлежность, их побуждали примкнуть к национальной группе, которая преобладала в том лагере, куда их занесло. Впрочем, было несколько нетипичных русских лагерей – в частности, Фишбек (под Гамбургом, в британской зоне) и Мёнхегоф (под Касселем в американской зоне). Лагерь в Фишбеке, где нашли пристанище не только русские, но и западные украинцы-антикоммунисты, был основан в конце 1945 года при поддержке местного Комитета русских беженцев в Гамбурге и имел тесные связи с РПЦЗ и НТС. Руководителем лагеря был Александр Веремеев, белый русский, живший до войны в Югославии. Среди обитателей Фишбека были Леонид Артемьев, Евгений Ющенко и семья Тамары Щегловой[112] – дочери белого офицера, донского казака, и будущей управляющей модного дома в Австралии. Георгий Некрасов окончил в лагере русскую гимназию, а доктор Петр Калиновский, переведенный из польского лагеря, работал там врачом[113]. Название ежедневной газеты, выходившей в лагере, – «Единение» – перешло затем к главной русскоязычной газете Австралии.
Мёнхегоф, лагерь под Касселем в американской зоне оккупации, был весьма примечательным учреждением. Стихийно созданный в июне 1945 года на территории заброшенного военного лагеря стараниями членов НТС из Югославии, впоследствии он был де-факто признан сотрудниками UNRRA/IRO и оккупационными властями. Изначально он представлял собой не лагерь беженцев, а строительное предприятие, и в него даже вошла ранее существовавшая строительная фирма – «Эрбауэр» из Бреста. Под конец войны работники «Эрбауэра», бежавшие на запад, встретили где-то по пути Константина Болдырева, и тот взял инициативу в свои руки. Прирожденный лидер, Болдырев был белым русским, выпускником кадетского училища в Югославии и членом НТС, он великолепно говорил по-немецки и, как потом выяснилось, не хуже владел английским. Приведя группу беженцев в американскую зону, Болдырев «проявил исключительные дипломатические и организаторские таланты, а также умение приспосабливаться к обстоятельствам. Очень скоро он сделался доверенным советником местного американского начальства. Как ему это удалось – остается тайной по сей день…»[114] Если лагерное руководство состояло главным образом из эмигрантов первой волны без подданства, имевших связи с НТС и коллаборационистское прошлое, то большинство рядовых жителей лагеря (около 65 %) составляли советские граждане, решившие не возвращаться на родину. Первая группа покровительствовала представителям второй, подбадривая их и помогая обзавестись новыми поддельными личностями и документами. И действовали они так ловко, что, пока бюрократический аппарат союзников проводил свои процедуры, официально зарегистрированная доля русских эмигрантов, не имевших гражданства, выросла с 35 % до 83 %[115].
По свидетельству одной обитательницы лагеря, благодаря подрядам на строительство и деятельности на черном рынке совместно с соседними немецкими фирмами Мёнхегоф быстро обзавелся «всем необходимым для цивилизованной жизни»[116]. Русские отремонтировали имевшиеся там здания, построили церковь с куполом и звонницей, организовали церковный хор, основали начальную школу (директором в ней стал Николай Доннер, впоследствии возглавивший движение скаутов в Австралии), восьмилетнюю гимназию с государственной аккредитацией, обзавелись больницей, аптекой и зубоврачебной клиникой, скаутским отрядом, театром, хорошим симфоническим оркестром, клубом с лекторием, профессиональными курсами и обучением на английском, а также издательством «Посев», которое со временем получило международную известность. По мере того как росла слава Мёнхегофа, туда добирались «группы отбившихся от своих энтээсовцев и бывших солдат власовской армии». Среди них был восемнадцатилетний Юрий Амосов, имевший контакты с НТС с осени 1944 года; ему удалось окончить старшие классы школы в Мёнхегофе. Ирина Халафова, дочь белых эмигрантов из Югославии, имевшая высшее образование, работала со скаутскими отрядами лагеря и преподавала в старших классах. Иван Николаюк, работавший в «Эрбауэр» в Бресте, тоже добрался до Мёнхегофа вместе с женой, ребенком, сестрой и ее мужем (Ключаревыми)[117].
Идиллическая картина жизни в Мёнхегофе несколько контрастирует с рассказами о поведении русских в других лагерях, где, как сообщали, они жили в грязи и беспорядке, соревнуясь в этом с поляками, но значительно уступая «цивилизованным» латышам[118]. Безусловно, именно старые эмигранты, главным образом из дворян, задавали в Мёнхегофе более высокий уровень чистоты и порядка, нежели тот, что часто наблюдался среди военнопленных и остарбайтеров. Они же часто становились для бывших советских перемещенных лиц неофициальными наставниками и внушали им антикоммунистические идеи. Эмигранты создали движение русских скаутов (давно запрещенное в Советском Союзе), которое обрело огромную популярность и в европейских лагерях ди-пи, и в русской диаспоре в Китае. На слете в Мёнхегофе зимой 1947 года было объявлено об учреждении Организации российских юных разведчиков (ОРЮР)[119].
Православная церковь – в официальной ипостаси Русской православной церкви заграницей – во многих лагерях ди-пи была источником мощного антикоммунистического влияния. Среди священников, обнаруженных или рукоположенных РПЦЗ в зонах союзной оккупации в послевоенную пору и позднее попавших в Австралию, были советские граждане, граждане стран, оккупированных в 1939 году, и эмигранты первой волны. Многие из тех, кто служил священниками в лагерях ди-пи, сами имели такой же статус[120].
Некоторые из настоятелей получили высокий сан от РПЦЗ. Афанасий Мартос, уроженец Западной Белоруссии, служивший полковым священником в Казачьем Стане в Италии, был назначен епископом Гамбургским и, будучи в этом сане, активно участвовал в изготовлении фальшивых документов для советских перемещенных лиц; будущий архиепископ Савва Раевский был приходским священником в Зальцбурге, а также работал с десятками тысяч русских беженцев в лагерях ди-пи в Парше и Хайльбрунне. В целом священники были настроены весьма антикоммунистически, особенно те, кто происходил из оккупированных областей Западной Украины и Западной Белоруссии, и те, кому довелось побывать в тюрьме, хотя, возможно, у некоторых эти настроения носили лишь мимолетный характер. Уже после войны в Аделаиде, где жил священник Владимир Янковский, ходили слухи, что когда он был священником в лагере ди-пи в Баварии, он донес на власовцев, которые прятались от советских органов, занимавшихся репатриацией