Пока русские правые смотрели документальные фильмы, показывавшие европейскую войну глазами немцев, в шанхайском Советском клубе регулярно демонстрировали советские документальные ленты. Появление внутри белой русской диаспоры в Китае хотя бы некоторой левизны стало чем-то совершенно новым на политической сцене. Конечно, это была левизна не социалистическая, а просоветская. В 1932 году Китай восстановил дипломатические отношения с СССР (после разрыва в 1927 году), в Шанхае открылось советское консульство, а в 1937 году оно инициировало создание Клуба советских граждан (позже его называли просто Советским клубом), который пользовался огромным успехом и продолжал расширять свое влияние даже на тех, кто не придерживался левых взглядов. Среди тех, кто присутствовал на торжественном открытии клуба в марте, был и советский консул, а в концертной программе выступал один из самых знаменитых артистов белой эмиграции – Александр Вертинский, живший в Шанхае с середины 1930-х годов[391]. Несмотря на название клуба, посещать его могли не только советские граждане, но и те, кто подумывал о получении гражданства СССР, и просто все, кому нравились проходившие там мероприятия.
Если верить одному китайскому историку, даже в 1930-е годы в Шанхае присутствовало небольшое количество красных русских, а с 1933 года советское консульство в Шанхае принимало заявления на получение советских паспортов от русских, заинтересованных в репатриации. Интерес к возвращению на родину рос, хотя с ноября 1937 года Советский Союз перестал работать с такими запросами – очевидно, из-за закрытия консульства после оккупации Шанхая японцами. В 1937 году был создан Союз возвращенцев, объединивший тех русских, кто подал заявки на получение советских паспортов, но пока не мог репатриироваться. В 1940 году в союзе состояло около 500 человек, а одним из инициаторов его создания был поэт Николай Светлов, ранее входивший в харбинский литературный кружок «Чураевка»[392].
Празднование годовщины революции (7 ноября) просоветски настроенными русскими вызывало враждебную реакцию белых, которые завели обычай проводить в этот день панихиды в церкви, скорбя об утрате родной страны. В годы войны – и когда Германия только напала на СССР, и позже, начиная с 1943 года, когда начали приходить известия о переломе на фронте и первых победах СССР, – среди эмигрантов начался подъем патриотического духа, и многие всей душой встали на сторону советских воинов. Даже белые русские внутренне разрывались, и в Шанхае начиная с 1941 года велись жаркие споры о том, кто же враг России. Шанхайские русские потянулись к Советскому клубу, где можно было почитать газеты и посмотреть фильмы из СССР. Особенно часто в стан тех, кто радел за победу СССР в войне, переходила эмигрантская молодежь[393]. Рассказывали, что сотни белых русских, стоявших на учете в Русском эмигрантском комитете, уже в 1941 году обратились в советское посольство в Токио с заявками на получение советского гражданства, а за период с 1941 по 1945 год в Шанхае получить гражданство СССР выразили желание около 2 000 русских[394].
Со временем становилось все яснее, что главной идейной альтернативой и соперницей фашизма в русской диаспоре становится ориентация на СССР. Одна мемуаристка из среды белых русских вспоминала, что в годы войны в Шанхае сильно ощущалось советское влияние и что она и ее родственники ходили в Советский клуб поиграть в футбол. Элла Маслова, чьи родители, русские евреи, получили гражданство СССР, вспоминала, что «в годы войны между Германией и Россией среди русских царил сильнейший патриотический дух». Некоторые люди, которым не нравилась эта новая тенденция, заявляли, будто в Советский клуб ходят одни евреи – думается, таким образом они просто выплескивали свой антисемитизм. В любом случае, в клуб ходили не только те, кто симпатизировал Советскому Союзу. Его завсегдатаем был и Сэм Мошинский: вместе с русским другом, Алексом Виноградовым, они ходили туда каждое воскресенье смотреть советские кинохроники о боях на фронте: «Эти фильмы, конечно, не заменили „Тарзана“ [которого больше не показывали на шанхайских киноэкранах], но походы в Советский клуб давали возможность заводить новых друзей и хоть как-то развлекаться»[395].
Был даже один перебежчик в Советский клуб из числа лидеров русского эмигрантского сообщества. Лейтенант Алексей Чибуновский, выпускник Московского инженерного института, перебравшийся в Шанхай из Харбина в 1930 году, основал там строительную фирму и вполне преуспевал. Он казался воплощением белой русской респектабельности: активный член Русского эмигрантского комитета, вхожий в круг генерала Глебова, националист с документами «лица без гражданства», председатель Общества русских коммерсантов и промышленников, член Офицерского собрания в 1930-е годы. В 1936 году его биография с фотопортретом удостоилась целой страницы в книге-альбоме Жиганова «Русские в Шанхае». Как один из видных деятелей белой эмиграции, приглашенных на банкет для японцев в Казачьем союзе в 1942 году, Чибуновский был председателем Русского клуба по адресу авеню Фош, 1053. В этом заведении собирались преимущественно предприниматели, в начале 1940-х членов клуба насчитывалось более пятисот, но даже там явно зарождался патриотизм с просоветским уклоном. Клуб подвергся резкой критике со стороны фашистской газеты за то, что позволил ставить в своем помещении пьесы «китайского Пролеткульта». Это случилось примерно тогда, когда над клубом нависла угроза: его хотел прибрать к рукам алчный до денег Русский эмигрантский комитет, так что можно не сомневаться, что эти нападки стали частью очернительной кампании, направленной против Чибуновского. В числе прочего его обвиняли в недостатке добросовестности в делах, а еще называли одним из русских «любителей еврейства» и уличали в регулярных посещениях шанхайского Еврейского клуба[396]. Однако Чибуновский выдержал этот шквал нападок, и в течение военных лет и он, и Русский клуб (куда изредка захаживал неутомимый епископ Иоанн) оставались частью белоэмигрантской общины. И все же представляется, что сомнения в лояльности Чибуновского белой идее не были совсем уж беспочвенными. В 1945 году Чибуновский переметнулся в Советский клуб и стал его председателем, а спустя несколько лет выразил желание репатриироваться в СССР[397].
Столкновения между белыми и красными порой выливались в насилие. В ноябре 1939 года бомбометатели (вероятно, фашисты) атаковали учреждения и людей, имевших связи с СССР: в том числе Клуб советских граждан на авеню Фош, его вице-председателя Дж. Дж. Друри в его частном доме по адресу авеню дю Руа Альбер, 343, агентство по прокату советских фильмов на Бабблинг-Уэлл-роуд и Союз репатриации в СССР на Лав-лейн. А в январе предыдущего года были брошены пять бомб «в советские и коминтерновские гнезда» в Шанхае. Одним из получателей этого «новогоднего подарка» стал Николай Светлов – организатор Союза возвращенцев, который работал журналистом в русской газете, пользовавшейся поддержкой советской стороны, и, по словам его противников, «продался большевикам»[398].
В Шанхае в конце 1930-х и в 1940-х годах насилие служило «главным способом действия» политических групп, сотрудничавших с японцами: это был контртерроризм, направленный против терроризма, к которому прибегали подпольные националистические и коммунистические сети[399]. Частью этой политической практики стали политические убийства, и Русский эмигрантский комитет потрясли два убийства, произошедшие одно за другим: в августе 1940 года террористы расправились с председателем комитета Карлом Мецлером, а уже в следующем году – с его преемником Николаем Ивановым. Мецлер погиб от рук китайца-наемника, заказчики так и остались неизвестными. Однако подозрения падали на группу «мысливших о благе нации» правых деятелей, к которым принадлежали генерал-лейтенант Косьмин, недавно приехавший из Харбина, и другой бывший харбинец, генерал Иван Цуманенко, «старый русский военачальник с репутацией рыцаря», который, по мнению многих, мог бы взять на себя роль лидера[400]. Иванов, до того как пасть очередной жертвой террористов, побуждал Шанхайскую муниципальную полицию выяснить, не стоял ли за убийством Мецлера кто-либо из русской общины, и можно уверенно предположить, что главным подозреваемым в его глазах был именно Косьмин[401].
В 1942 году британских, американских и французских резидентов интернировали, и это улучшило положение русских: жили они в основном во Французской концессии и Международном сеттельменте, и теперь они остались там практически одни. Семья Эллы Масловой получила самую ощутимую выгоду: предложение от шанхайских властей временно пожить в доме с садом, принадлежавшем интернированным иностранцам[402]. Однако экономическое положение Шанхая в годы войны ухудшилось. Город сталкивался с серьезными проблемами из-за торговой блокады, введенной американцами, и активных реквизиций, проводившихся японцами. Были урезаны бюджетные расходы на общественный транспорт, случались перебои с электричеством, росла безработица. Ввели продуктовые карточки, хотя система распределения буксовала и потому процветал черный рынок[403]. Дефицит и спекуляции на черном рынке всегда кого-то обогащают, и в данном случае в выигрыше оказались некоторые предприниматели из числа русских евреев. Как вспоминал Сэм Мошинский, даже когда японцы захватили компанию