лизительно 3–4 тысячи от общего числа прибывших[514].
Приехавшие в Австралию через Тубабао бывшие шанхайцы и харбинцы, покинувшие Китай в рамках программы массового переселения IRO и громко заявлявшие о своих антикоммунистических взглядах, преимущественно этнические русские (почти без евреев), обнаруживали большое сходство с массами русских, которых в то же самое время вывозили из лагерей перемещенных лиц в Европе. Некоторые из них действительно были такими же белыми русскими, бежавшими из России после революции тридцать лет назад. Но обретенный жизненный опыт и самосознание двух этих потоков русских эмигрантов сильно различались, как различались между собой и имевшиеся в обоих советские элементы. В европейской группе бывшие советские граждане чаще всего были людьми, покинувшими СССР против своей воли (в качестве военнопленных или остарбайтеров), и в европейских лагерях ди-пи они научились скрывать свою советскую сущность. Среди китайских русских почти никто из старшего поколения никогда не бывал в Советском Союзе, зато молодое поколение харбинцев в послевоенные годы успело получить хорошее образование в школах советского образца. Оба потока представляли собой любопытное сочетание белых и красных, но в каждом случае состав этой смеси был особым. Эти различия сказались позже, когда переселенцы из обеих групп достигли берегов Австралии и сообща сделались новыми австралийцами.
Часть III Переселение в Австралию
Глава 6 Прибытие
Очень трудно найти мигрантов, участвовавших в европейской программе массового переселения, которые изначально испытывали бы сильное и отчетливое желание уехать именно в Австралию. Один за другим они рассказывали о более или менее случайных обстоятельствах, определивших их выбор. Леонид Верцинский, владевший французским, вполне благополучно жил в Германии в зоне французской оккупации (он даже успел купить автомобиль), но «страх перед коммунистами» заставил его стремительно бежать из Европы. Как и большинство ди-пи, он поначалу хотел эмигрировать в США, однако эта страна оказалась временно закрыта для перемещенных лиц. «Но объявление о приеме иммигрантов в Австралию все изменило, – вспоминал он. – Мы поехали туда». Иван Богут выбрал Аргентину, когда же эта дверь захлопнулась, выбором по умолчанию стала Австралия. У Нины и Леонида Дерновых уже были чилийские визы, но когда в Чили случилось землетрясение, они передумали туда ехать. В 1950 году им наконец предложили визу австралийцы, они согласились. Ирина Халафова и ее муж уже находились в Буцбахском транзитном лагере и ждали направления на переселение. Тут случился Берлинский кризис 1948 года, и они испугались, что вот-вот начнется третья мировая война: «Стали собирать рюкзаки, а затем сели и задали себе вопрос – куда идти? Муж работал [переводчиком] с австралийской [отборочной] комиссией и это решило нашу дальнейшую судьбу»[515].
Австралия стала «случайным местом назначения» для Наталии Баич и ее мужа. Для Сигизмунда Дичбалиса выбор оказался случайным в самом буквальном смысле. Он хотел уехать в Канаду, и у него имелись все необходимые для этого (фальшивые польские) документы, но они с женой «ошиблись адресом», случайно зайдя не в тот кабинет (из-за плохого знания английского) и оказались у представителей Австралии. Об этой стране он не знал почти ничего, почему-то думал, что там растут лимоны и бананы, но в итоге решился туда поехать. Юрий Иванов, узнав о предложении отправиться в Австралию, принял его: «Не скажу, что мы были очень рады, но уезжать было надо и все равно куда». Рекламные материалы, выпускавшиеся самой Австралией и показывавшие ее в выгодном свете, похоже, прошли мимо перемещенных лиц, хотя один ди-пи позже вспоминал, что заинтересовался этой страной после того, как увидел фильм 1946 года «Перегонщики скота» с Чипсом Рафферти[516].
Несколько иначе дело обстояло с китайскими русскими, чей отъезд оказался более растянутым во времени, так что у многих уже жили в Австралии друзья и родственники. И все равно, как мы уже видели на примере общины Тубабао, русские из Китая поначалу так же прохладно отнеслись к идее переселения в Австралию, как и их бывшие соотечественники из Европы, и они тоже впоследствии часто объясняли свое решение случайностью. Георгий (Юрий) Натинг жил в Тяньцзине, в январе 1949 года, когда город захватили войска китайских коммунистов, ему было 11 лет. Школа, где учился Юра, закрылась, его мать мать бежала с подругой в Австралию, а остальные члены семьи подумывали о Бразилии и даже получили бразильские визы, но вдруг получили телеграмму от матери Юры, в которой она сообщала, что Австралия согласна принять их в качестве иммигрантов. Всеволод Бароцци де Эльс (сын атамана Забайкальского казачьего войска) работал в начале 1950-х торговым представителем фирмы «Чурин и Кº» и случайно увидел на улице объявление, адресованное русским в Китае; он попросил сестру, жившую в Америке, прислать приглашение. Он уже плыл с семьей на корабле в Сан-Франциско через Сидней, но в пути один из детей заболел, и родители передумали ехать в США, высадились в Австралии и остались там навсегда. Даже редкие заявления о сознательном желании поехать именно в Австралию звучат несколько необычно: например, Владимир Гантимуров (инженер!) решил ехать не в США, а в Австралию, после того как в Америку уехал его брат и написал оттуда, что эта страна чересчур механизирована[517].
Плавание из Европы, длившееся около месяца, часто оказывалось ужасным. Суда, заказанные IRO для перевозки мигрантов, были или переоборудованными американскими судами для перевозки войск, или старыми посудинами вроде «Дерны» (ее владельцем был грек, а зарегистрировано судно было в Панаме), которые «давно следовало разобрать на металлолом»[518]. Ди-пи редко получали в свое распоряжение каюты; чаще всего их размещали в двух больших трюмах без окон (один – для мужчин, второй – для женщин), где до потолка в три уровня размещались нары. Один пассажир вспоминал, что мужской трюм был особенно неудобным, потому что находился в самом низу. Корабль мотало по волнам, и внизу, в трюме, «болтало, как в лифте в высотном здании»[519]. Суда набивались под завязку, а гигиенические условия там были самые примитивные. Бывалые беженцы отмечали, что среди пассажиров отсутствовали взаимопомощь и доброжелательность, особенно в женском трюме, где все беспрестанно ссорились из-за территории и шума, который поднимали дети. На «Дерне» однажды случился скандал с политическими обвинениями, отчасти спровоцированный женщиной, которая надолго оккупировала единственный кран с водой в женском помещении. Часто люди жаловались на еду: иногда просто потому, что их кормили чем-то непривычным (восточные европейцы плохо переносили маслины и спагетти с томатным соусом, которые подавали на кораблях с итальянскими экипажами, набранными в Неаполе), но было и такое, что в середине вояжа испортилось мясо из-за поломки корабельных холодильников[520].
Существенной причиной недовольства было разлучение жен (с детьми) и мужей, часто рассказывали о тайных любовных встречах по ночам в спасательных шлюпках[521]. Наталия Баич, по натуре не любительница жаловаться, вспоминала плавание как нечто ужасное: у нее на руках было двое девятимесячных близнецов, причем оба болели. Они вместе находились в женском помещении, а муж – отдельно, в мужском, так что он никак не мог помочь жене. На молоко в бутылках у близнецов была аллергия, а поскольку медики на борту корабля не одобряли кормление грудью, кормить детей приходилось украдкой. Когда судно наконец пристало к берегам Австралии, малыши уже походили на «скелетиков»[522]. В начале сентября 1949 года разразился громкий скандал из-за смерти девятнадцати младенцев во время плавания (больше всего случаев было зафиксировано на пароходах «Протея», «Нелли» и «Фейрси») и по прибытии в Бонегиллу: эту историю подхватили австралийские газеты, и по настоятельной просьбе Колуэлла представитель IRO Кингсли выпустил заявление, в котором говорилось, что Австралия никоим образом не виновна в этих смертях; это заявление сам Колуэлл зачитал в парламенте[523].
Не на всех судах все обстояло так плохо. Николаю Ключареву, отбывшему в Австралию на пароходе «Нелли» в 1950 году, поначалу понравились чистота и порядок на борту; кроме того, там выпускалась корабельная газета, проводились уроки английского, устраивались концерты, танцевальные вечера, кинопоказы – все это он расписывал в самых радужных красках. Правда, с десяти вечера действовал комендантский час (для недопущения непристойного поведения), и ходили слухи, что, если парочку застукают за сексом на палубе, обоих нарушителей приличий отошлют обратно в Германию. С семи утра и до десяти вечера в громкоговорители безостановочно зачитывались всевозможные инструкции и советы. Зато в ту первую неделю пассажирам даже подавали свежие фрукты. Обстановка резко переменилась, как только судно попало в первый шторм. Большинство пассажиров сразила морская болезнь. На борту царило железное правило: с восьми до одиннадцати часов утра все пассажиры должны были находиться на палубе, пока происходила уборка спальных помещений и совершались ежедневные медицинские и полицейские обходы; на это время запирались все уборные, кроме одной. Поэтому маявшиеся морской болезнью пассажиры кое-как выползали на палубу и бессильно лежали там, мучаясь неудержимой тошнотой