— Ошибаетесь, брат мой. Я пошутил безо всякой задней мысли. Вы еще ни разу не дали мне повода разочароваться в вас. Не надо упрекать меня за то, что мне хочется верить в чудеса.
«Какая муха укусила этого цыпленка?» — подумал здоровяк, широко улыбаясь.
— Не волнуйтесь, всему свое время! — продолжал послушник. — Рано или поздно мы найдем недостающие листки.
«Если их уже не нашли», — подумал он помимо воли, снова становясь серьезным.
— А пока, — продолжал брат Бенедикт, — я говорил вам, что мне удалось найти связь между тайной и приговором, о котором идет речь в вашем палимпсесте. Это само по себе уже неплохо, ведь так?
— В «нашем» палимпсесте, — перебил его неисправимый послушник. — Мне кажется, у нас все должно быть общим.
— Вы правы, в «нашем», — кивнул брат Бенедикт. — И я рад, что вы так говорите. Помнится, еще не так давно вам не хотелось следовать этому принципу.
Удар был чувствительным, но Бенжамен лишь громко сглотнул. Надо было оставаться объективным и смириться: когда дело доходило до словесных баталий, он и в подметки не годился старшему товарищу.
— В самом деле, — кротко продолжал брат Бенедикт, умевший довольствоваться небольшими победами, — в документе речь идет о суде и приговоре, вынесенном голосованием, итог которого был известен заранее. Именно упоминание о голосовании меня и насторожило, потому что существовал прецедент. Я вспомнил, что такой способ уже применялся и отражен в «Хрониках» аббата Петра, отца-основателя обители. В конце своего правления он решил предложить своим последователям увеличить число членов общины. Будучи человеком мудрым, он не захотел ничего никому навязывать и прибег к тайному голосованию, и нам известно, что его предложение было отвергнуто… восемью черными камнями против четырех белых!
Бенжамен машинально почесывал голову.
— Белый мрамор — это камень! — прошептал он.
— Вот именно, мой дорогой брат! Судьба вашего, простите, нашего осужденного, возможно, решалась таким же образом. Мне кажется, что франкмасоны и теперь еще прибегают к такому способу голосования в спорных ситуациях. Жаль, что я не вспомнил об этом сразу, как только мы достали шар из гроба де Карлюса. Теперь я думаю, что именно суд и был детонатором трагедии. Помните, что сказал отец де Карлюс своему новому Амори: «Одна только людская несправедливость — причина этого несчастья». Видимо, кое-кто выступил против вердикта, и два клана столкнулись.
— Столкнулись насмерть, — уточнил он, немного помолчав.
Бенжамен согласно кивнул. Предположение о возможной братоубийственной бойне представлялось все более вероятным.
— Черные против белых, так сказать.
— Вот именно, — согласился монах. — Голосовавшие за казнь против тех, кто не хотел ее допустить. Исходя из этого, надо постараться определить расстановку сил. У вас найдется листок бумаги?
Бенжамен выдвинул ящик и дал брату Бенедикту то, что он просил. Большой монах разделил страничку на две части длинной вертикальной линией.
— Прежде всего, коль скоро отец де Карлюс так трепетно хранил белый шар, коль скоро он попросил положить его в урну со своим прахом, разве можем мы думать, что он голосовал за смертный приговор? Что он бросил черный шар? Вот нам один голос против. Вернемся теперь к автору рассказа о судилище. В каком он лагере? Вчера вы сказали, что, по вашему мнению, он не принадлежал ни к одному из них. Я не согласен. Этот человек участвовал в голосовании, и когда он пишет, что «они сами вынесли такой приговор», разве не высказывает своего мнения?!
— Он мог воздержаться, — предположил Бенжамен.
— Маловероятно. Как вы справедливо заметили, он знал, о чем говорил. Если черные «не ведают, что за силу пробудили», то ему-то это было прекрасно известно. Поэтому он и не рискнул восстать против этой таинственной мощи. Но прежде всего… прежде всего… не будем забывать, что речь идет о монахе, давшем обет молчания. Его контакты с окружающими крайне ограничены. Что из этого следует? Что это за сила, возможности которой ему так хорошо известны и возрождение которой он предвидит, если это не его собственная сила?
— Вы хотите сказать, что воскресший мертвец, о котором он пишет, это он сам?
— Именно.
— А сообщник, которого все ищут… тоже он?
— Я хотел предложить вам эту версию… Наверное, вы будете удивлены, но я даже думаю, что знаю его имя.
— Имя?
— Вы сами сказали мне, что наш текст написан на заранее разлинованной странице для годового отчета, и можно было знать наверняка, как она потом будет заполнена. Так кому это могло быть известно? И кто еще имел доступ к запасу пергамента для будущих отчетов, если не… счетовод? Таким образом, мы можем вычислить имя автора рассказа, хотя это знание и не слишком продвинет вперед наше расследование. Автор этого документа, мой дорогой друг, скорее всего брат Шарль, счетовод. Вот вам и второй голос против.
32
Монахи долго в молчании смотрели на листок, поделенный на две части. Старательно вписав два имени в правую колонку, брат Бенедикт отложил ручку. Каждый из них пытался отыскать в памяти какую-нибудь незамеченную деталь, которая позволила бы увеличить число сторонников осужденного. Но так ли это было важно?
В конце концов, количество не имело значения. Единственный оставшийся в живых был из их лагеря. Белые победили, только это и было важно.
— А сколько было против? — спросил большой монах, кивая на пустую левую колонку.
Бенжамен глубоко вдохнул, выдохнул, словно желая предупредить брата Бенедикта о своих сомнениях, но ответ прозвучал сухо и твердо:
— Думаю, их было десять.
— Вы отдаете себе отчет в том, что это значит?
Брат Бенедикт хотел дать понять, что удивлен таким утверждением, но в его голосе не было слышно удивления. Может быть, он предвидел реакцию Бенжамена. А может, ему в голову пришла та же мысль, что его юному собрату. Но тот ничего не заметил.
— Да, — уверенно произнес Бенжамен. — Если мы насчитали два белых шара и десять черных, то есть всего двенадцать, из этого следует, что обвиняемый не был монахом.
— А кем он мог быть?
— У меня есть теория, которую я хочу представить на ваш суд. Я долго думал о том, почему автор — будем теперь называть его брат Шарль — употребил средний род. Может быть, он использовал эту форму потому, что обвиняемый слишком отличался от нормального человека. Потому, что на него было невозможно смотреть, что он был жестоко изуродован, например… И не только лицо, вы понимаете, о чем я?
— Кажется, для обозначения того, о чем вы подумали, существует специальный термин, — насмешливо перебил его брат Бенедикт. — Мы здесь одни, не стоит стесняться.
— Да… Это был кто-то, скажем… лишенный признаков мужественности. — Молодой человек, как ни старался, не смог скрыть волнения. — Именно поэтому, — продолжал он, — наш рассказчик и не стал употреблять мужской род. И кстати, в своей исповеди отец Амори говорит о невыносимом зрелище, которое предстало его глазам, когда он в первый раз появился в монастыре. Помните, что он пишет о Вилфриде, немом привратнике: «Первым испытанием серьезности моих намерений стал невыносимый вид его бесформенного лица». Так почему этот Вилфрид не может быть бесполым обвиняемым, которого мы ищем? Не знаю, что такого он мог совершить, но вот ход моих рассуждений: с помощью сообщника, может статься, самого брата Шарля, как вы предположили, он совершил серьезное преступление и попался. От него потребовали назвать сообщника, но он молчал. И не без причины… Он немой! Но это еще не конец. Его преступление было такого рода, что монахи не могли ограничиться изгнанием из монастыря. Звучали голоса, требующие проявить решительность и судить преступника согласно уставу… Несчастного урода приговорили быть замурованным заживо. Но дьявольским их замысел стал тогда, когда они решили растянуть казнь на несколько дней. Точнее, на три дня. Для того, конечно, чтобы иметь время допросить его и заставить выдать приспешника. Мне кажется, палачи много бы дали за то, чтобы узнать, кто помогал несчастному. Сколько человек боролось за его освобождение? Мы не знаем. Но доподлинно известно, что им оказали сопротивление. Была схватка. Точнее, бойня, из которой «белые» вышли победителями, если можно это так назвать. В живых остались двое: отец де Карлюс и несчастный Вилфрид. Что было потом — нам известно… Что скажете?
Удобно расположившись на стуле, брат Бенедикт внимательно слушал юношу, потирая рукой плохо выбритый подбородок. Пока Бенжамен говорил, он не выказывал ни сомнений, ни одобрения.
— Возможно, — произнес он с едва заметной улыбкой.
Бенжамен так и не смог истолковать ни ответ, который по сути своей таковым и не являлся, ни выражение лица большого монаха.
— У меня одно замечание, — продолжил брат Бенедикт. — Только отец де Карлюс мог собрать братию и требовать суда. Так почему он сделал это, если знал заранее, что проиграет дело?
— Кто вам сказал, что он был в этом уверен? — возмутился послушник. — Процесс не ограничивался голосованием. Наверняка высказывались разные мнения, и настоятель вполне мог рассчитывать на то, что к его голосу присоединится кто-нибудь еще. Но даже если он предвидел исход! Помните, что вы рассказывали мне о голосовании, имевшем место во времена аббата Петра? Идея увеличить общину исходила от самого настоятеля, но он смирился с решением большинства. Как вы сказали? «Будучи человеком мудрым, не захотел ничего никому навязывать…» Почему отец де Карлюс не мог последовать примеру предшественника? Конечно, ставки были неравными, но мог ли он пойти против воли большинства? Если бы он отказался сделать то, чего от него требовали, впоследствии трудно было бы управлять братией. Надо поставить себя на его место. Прежде всего он хотел сохранить единство общины. Тогда, согласившись на тайное голосование, он, возможно, думал и о собственном будущем.
— Вы пытаетесь внушить мне, что отец де Карлюс был трусом?
— Человек может не быть трусом, но быть вынужденным уступить. Нам известны далеко не все условия задачи. Может быть, он и уступил давлению, согласен, но он не отрекся от своих убеждений. Он бросил белый шар. Не следует забывать и о мучивших его угрызениях совести, о той энергии, с которой он старался утаить от всего мира трагедию, которую он не смог предотвратить. Мне кажется, он искупил свою вину, пытаясь уничтожить следы этого губительного безумия. Оставшись один, он воссоздал все, как было, не дав разраз