«Мой Феликс даже Даниэля Бернара не испугается! — с гордостью думала Ада. — Ох, поскорее бы он сделал предложение!»
4
Ада все обдумала: ей надо было убедить Феликса поехать в Соединенные Штаты. Бэтти сказала, что у стюардов с туристических лайнеров можно купить краденые американские паспорта и перебраться по ним в Мексику, где подлинность документов никто не проверяет. Если открыть в приграничном городке фирму (любую — хоть по скупке куриных мозгов), это даст право пересекать границу «по делам коммерции». А обратно можно не возвращаться.
Ада решила разыскать и продать «Авро» и на вырученные деньги купить билеты на пароход. Она была уверена, что Феликсу понравится ее идея, но никак не осмеливалась заговорить об этом — ведь тогда пришлось бы рассказать, откуда у нее взялся аэроплан. Вдруг Феликс начнет ревновать к Даниэлю Бернару? Или того хуже — подумает, что Ада замешана в его преступлениях?
Наконец она не выдержала, и когда Феликс вновь пошел провожать ее, прямо спросила о его планах на будущее.
Он так долго молчал, что у Ады затрепетало сердце: а что, если он не намерен на ней жениться?
— Я не хотел вас пугать, но, видно, придется сказать правду, — произнес Феликс. — В Китае скоро будет большая война.
Ада потерянно посмотрела на него:
— С чего вы взяли?
— На юге националисты из партии Гоминьдан сговорились с русскими большевиками и китайскими коммунистами: они создали НРА, Национально-революционную армию. Она уже сейчас проедает пять шестых доходов провинции, и так долго продолжаться не может. Летом армия двинется на север, чтобы захватить весь Китай и уничтожить иностранные концессии.
— Шанхай им все равно не по зубам… — начала Ада, но Феликс перебил:
— В китайском городе все население настроено против «белых дьяволов». В Шанхае ждут прихода НРА! Как только она приблизится к нам, тут вспыхнет восстание.
— Поедемте со мной в Америку! — воскликнула Ада.
Феликс покачал головой.
— Я хочу жить в России, а не в Америке. Сейчас многие белогвардейцы записываются в отряд при армии китайского генерала Собачье Мясо. У нас есть боевой опыт, так что мы достойно встретим гостей с юга! Сначала мы уничтожим большевизм в Китае, а потом пойдем войной на Советы. Я уже уволился из тюрьмы и сегодня хотел попрощаться с вами. Отец Серафим тоже едет со мной.
Феликс явно сошел с ума, но отговаривать его было бесполезно.
— Как вы не понимаете?! — кипятился он. — Это наш шанс возродить Белую армию! Кем я буду в вашей Америке? Мне что — опять идти в тюремщики?
— Но ведь можно открыть гостиницу… — лепетала Ада.
— Я не лавочник и не содержатель гостиниц! Я солдат! Я сам себя не уважаю, если не занимаюсь своим делом!
Ада не стала рассказывать ему об аэроплане: мечтать о Лонг-Биче не имело смысла.
Феликс пообещал написать ей, как только прибудет в часть; она поклялась, что будет молиться за него. Все свершилось очень просто и буднично.
— Ну что ж, прощайте, — тихо сказала Ада, когда они дошли до Дома Надежды.
Она пожала Феликсу руку и направилась к воротам. Голова ее гудела, а в глазах застыли непролитые слезы. Все было кончено.
— Ада, постойте! — Феликс догнал ее. — Если вас кто-то будет обижать, обратитесь к моему другу, Джонни Коллору. Он служит в полиции Международного поселения, в участке на Нанкин-роуд.
— Хорошо, — бесцветно отозвалась она.
— Адочка!
Феликс вдруг схватил ее за плечи и поцеловал — жадно и неумело.
— Не сердитесь на меня, Адочка! И знайте, что я полюбил вас с первого взгляда.
— Я тоже! — прошептала Ада и, зарыдав, побежала к себе.
Счастье пронеслось мимо нее, обдав горячим ветром, и пропало вдали.
Глава 23Радиоведущий
1
Нина не понимала, что происходит: Клим добился своего и вдруг резко охладел к ней. Да, она была виновата перед ним, да, история с фотографиями вышла отвратительная… Ну так что ж теперь — ставить на себе крест?
Хуже всего было то, что Клим упорно отказывался «выяснять отношения».
— Как я могу что-то исправить, если ты не говоришь со мной? — злилась Нина.
Клим делал удивленное лицо:
— А я разве не говорю?
— Ты все еще обижаешься на меня?
— С чего ты взяла?
Он отвечал вопросом на любой вопрос, и пробиться сквозь эту стену было невозможно.
Клим придумал героиню для своих развлекательных передач — девушку Анну, которой он якобы звонил во время эфира. Именно ей доставалось все, чего так не хватало Нине: он рассказывал Анне анекдоты, делился с ней мыслями и находками в прессе, говорил комплименты, обсуждал проблемы… Никакой Анны, разумеется, не существовало, но Клим настолько талантливо разыгрывал эти монологи, что вскоре стал кумиром для тысяч радиослушателей.
Как ни странно это звучало, но Нина ревновала к Анне и, желая отомстить, рассказывала Климу о своей дружбе со Стерлингом и намекала на крупные сделки и важные переговоры, в которых ей доводилось участвовать.
— Неужели тебе не надоело заниматься самодеятельностью? — подначивала она Клима. — Ты что, всерьез хочешь быть актером на радио? Найди себе приличную работу!
— Мне и на неприличной хорошо платят, — отзывался он. — Извини, моя дорогая, но я не буду менять работу только для того, чтобы произвести впечатление на твоего Стерлинга.
С недавних пор Клим стал называть Нину не иначе как «моя дорогая», а если она возмущалась, переходил на «золотце» или «сокровище».
Ей казалось, что он приходит домой только для того, чтобы провести время с Китти. Клим бессовестно баловал ее и в конце концов ребенок стал видеть в Нине «строгую маму», которая все запрещает, а в Климе — «доброго папу», с которым всегда весело и интересно.
Нина еще на что-то надеялась. По утрам она вторгалась к Климу в ванную и долго не уходила, делала вид, что ищет какую-нибудь мелочь.
Придвинувшись к зеркалу, он брился: одна щека в мыле, другая уже гладкая. Нина смотрела на его усеянную родинками спину и коротко постриженный затылок с клочком несмытой пены за ухом.
— Тебе что-то нужно? — не поворачиваясь, спрашивал Клим.
Нина отступала к двери.
— Если у тебя есть любовница, так и скажи!
— Как только появится, ты будешь первой, кто об этом узнает.
Она брела к себе в спальню и без сил опускалась в кресло. Неужели Клим не понимает, что так жить нельзя?
Может, самой завести любовника? Страстного двадцатилетнего мальчика с мускулистым загорелым телом? Или азиата — чтобы нарочно пасть ниже некуда? Нина как-то встретила на Нанкин-роуд высокого, модно одетого узкоглазого красавца. Они оба приметили друг друга и, разойдясь, оглянулись. Упаси Господь!
Выход был только один: идти в аптеку и просить успокоительных порошков — чтобы уже ничего не хотеть и ничего не чувствовать.
«Клим переболел мной, как оспой, — в отчаянии думала Нина. — Шрамы остались, но у него теперь все в порядке».
Это «в порядке» было особенно нестерпимым.
2
На свой день рождения Клим позвал неожиданно много гостей.
— Где они все разместятся? — изумилась Нина, прочитав список приглашенных.
— Можешь ни о чем не беспокоиться — я сам все устрою, — пообещал Клим.
В назначенный день в дом явились веселые девицы самых разных национальностей — от шведок до филиппинок. Клим представил их как своих подруг, и они кинулись накрывать на столы и украшать комнаты.
Нина пыталась ими руководить, но на нее никто не обращал внимание. Она чувствовала себя лишней в собственном доме.
Затрещал телефон, и Нина сама взяла трубку. Это был секретарь из Муниципального Совета:
— Вам пришли бумаги из Вашингтона. Можете приехать и забрать их.
У Нины перехватило дыхание. Несколько месяцев назад Стерлинг пообещал выяснить в Иммиграционном бюро, может ли она в виде исключения получить американское гражданство вне квот и не въезжая в США.
Ничего не сказав Климу, Нина села в автомобиль и велела шоферу ехать в Муниципальный Совет. От волнения у нее пересохли губы. Что ответили в Иммиграционном бюро? Дадут или не дадут гражданство?
У Стерлинга были посетители, и Нине пришлось долго ждать в приемной. Секретарь принес ей кофе и свежие газеты, но она ни на чем не могла сосредоточиться.
Гражданство! Тот, кто получает его при рождении, никогда не поймет, насколько это важно — быть человеком, на которого распространяются законы цивилизованного мира! Без этого чувствуешь себя беззащитной, как мышь, пойманная детьми: твоя личная ценность равна нулю, и что с тобой станется, зависит от игры, в которую будут играть ребятишки.
Наконец Стерлинг освободился.
— Ну, могу вас поздравить! — сказал он, выходя Нине навстречу. — Я написал кое-кому о ваших заслугах во время забастовки, и вопрос был решен положительно.
— Спасибо! — растроганно проговорила Нина.
— Есть только одно «но», — добавил Стерлинг. — Вы подали заявление на себя, на мужа и приемную дочь, однако, согласно Иммиграционному закону тысяча девятьсот двадцать четвертого года, лица китайского происхождения не имеют права на получение гражданства. Так что если вы с Климом захотите перебраться в Америку, вы не сможете взять свою китаяночку. Я сейчас еду ужинать в «Астор-Хаус» — составите мне компанию?
— Да, конечно… — отозвалась Нина.
Всю дорогу она старательно улыбалась, но на душе у нее было мерзко, будто она стала свидетелем наглого грабежа. Кому будет легче от того, что Китти останется без документов?
На Нину вдруг нахлынул приступ ненависти к Стерлингу: он даже не посочувствовал ей, как будто речь шла о болонке! Впрочем, Нина была уверена, что он и к ней относится без особого трепета. Она была нужна Стерлингу лишь для отвода глаз: по Шанхаю ходили слухи о его гомосексуальных наклонностях, и ему приходилось доказывать, что с ним «все в порядке». Нина подходила для этого как нельзя лучше: после истории с Даниэлем Бернаром у нее была репутация роковой женщины, но при этом она не требовала от Стерлинга любви и не лезла в его личную жизнь.