каюте. Без привычных ятей читать было трудно, но еще сложнее было понять логику авторов. Большевики хотели уничтожить класс эксплуататоров и видели революционную доблесть в травле, грабежах и убийствах «буржуев». Причем кто есть кто, определяло происхождение человека: если он родился в семье коммерсанта, священника или аристократа, то на нем можно было ставить крест.
Неужели никто не замечал, насколько эта идеология походила на банальный расизм? Время, что ли, такое, что во всем мире люди судят друг друга не по личным заслугам, а по принадлежности к «племени»?
Отложив книгу, Нина подошла к иллюминатору и раздвинула занавески с надписью «Слава труду!» Гудела паровая машина, от борта тянулась мутная, как кисель, волна, на противоположном, чуть присыпанном снегом берегу виднелись заброшенные крестьянские домики.
Интересно, Клим беспокоится о своей жене? Или наоборот рад, что избавился от нее?
— Эй, мадам! — раздался за стенкой голос Дона Фернандо. — Ужин принесли! Я велел все подать в мою каюту: будем вместе лопать, чтоб нескучно было.
Нина усмехнулась: ее шанхайские приключения начались с Дона Фернандо и им же заканчивались.
Взяв с собой сумку с деньгами и документами, она отправилась в гости. Одноглазый посторонился, пропуская ее в узкую дверь.
— Заходите и располагайтесь, как дома! — поприветствовал Нину Дон.
Она села за накрытый стол и вдруг заметила рядом со своим прибором опиумную трубку с серебряной чашечкой в виде головы демона. Только этого не хватало!
— Что же вы не пошли ужинать в кают-компанию? — нервно спросила Нина.
— Вот еще! — проворчал Дон Фернандо. — Знаете, кто с нами едет? Фаня Бородина, жена главного политического советника. Она вместе с советскими дипкурьерами возвращается в Ухань.
Фернандо долго ругал Бородину за то, что она прилюдно назвала его жуликом и лгуном.
— Сама-то Фаня не врет? Сказала властям, что она «мирный житель», а на самом деле ее послали помогать шанхайским коммунистам.
Нина вспомнила слова Даниэля о том, что скоро в Шанхае будет крайне неуютно.
— Откуда вы знаете Бородину?
— Я много кого знаю. Я вообще очень полезный человек.
Дон показал Нине на трубку.
— Хотите покурим? А то вы вся бледная и несчастная — смотреть больно. Опиум вам пробовать не надо — вы к нему в два счета привыкнете, а вот гашиш для вас — самое то. Поужинаем, расслабимся, а потом можно в постели побарахтаться.
Нина вскочила:
— Да идите вы к черту!
— Ну чего вы из себя недотрогу строите? — укоризненно сказал Фернандо. — До Ухани ехать несколько дней — мы ж тут со скуки умрем! Климу вы не нужны — все знают, что вы давно не ладите друг с другом, а Даниэлю мы ничего не скажем.
Нина похолодела при мысли, что Фернандо расценивает ее как шлюху, которая сбежала от мужа к любовнику. Она молча швырнула салфетку Дону в лицо и вышла из каюты.
Стоило ей вернуться к себе, как он принялся увещевать ее через стенку:
— Я не могу гарантировать, что вы встретите Даниэля в Ухани, а одной вам лучше не ходить по улицам. Там убивают не то что за каракулевую шубу — там вас треснут булыжником по голове и чулки с вас снимут, причем вместе с поясом и панталонами.
Кажется, Дон решил, что если ему не удастся затащить Нину в постель, то можно развлекаться, изводя ее с помощью грязных намеков и похабных песенок:
Душа моя изнемогает —
Горят и сердце и штаны!
И лишь Святая Дева знает,
Какую страсть внушаешь ты!
Нина решила потребовать другую каюту — подальше от Фернандо, но стоило ей выйти в коридор, как она наткнулась на Одноглазого.
— Не туда идешь, — мрачно сказал он и показал на дверь Дона: — Хозяин тебя там ждет.
Нина попятилась. Черт, угораздило же ее вляпаться в эту историю! Ни в какую Ухань она не поедет: надо попросить, чтобы ее высадили на ближайшей пристани, а там она наймет таксомотор или хотя бы повозку и вернется в Шанхай.
Одноглазый схватил Нину за руку, но она вырвалась и побежала по коридору.
В кают-компании горел свет и из-за неплотно прикрытых застекленных дверей доносились голоса. Нина влетела внутрь и тут же закашлялась, поперхнувшись табачным дымом — таким густым, что щипало глаза.
За накрытым столом сидели трое мужчин и толстая темноволосая женщина.
— Откройте окошко — дышать нечем! — велела она по-русски.
Нина покосилась на Одноглазого, маячившего за стеклом.
— Добрый вечер! — произнесла она, натуженно улыбаясь. — К вам можно?
— Конечно, можно! — отозвалась женщина. — Вы из Москвы будете? Меня Фаней зовут, а вас?
Нина догадалась, что Бородина приняла ее за коллегу-большевичку. Кто еще из русских поедет вверх по Янцзы — тем более на советском пароходе?
Ей налили чаю и предложили варенье из смородины.
— Чего этому типу от вас надо? — спросила Фаня, заметив, что Нина то и дело поглядывает на силуэт Одноглазого.
— Я не знаю… Он преследует меня.
Фаня вылезла из-за стола и, громко шаркая стоптанными ботинками, подошла к двери:
— Тебя что, подслушивать прислали? — рявкнула она на плохом английском. — А ну пошел отсюда!
К удивлению Нины, Одноглазый исчез. Она не знала, как благодарить новую знакомую.
— С такими типами пожестче надо! — строго сказала Фаня.
— Если он будет к вам приставать, мы ему в лоб дадим, — пообещал один из дипкурьеров — крепкий молодой человек с густыми пшеничными усами.
Он снял со стены гитару и подкрутил колки.
— Ну, что петь будем?
— «Интернационал»! — предложила Бородина и первой затянула:
Вставай, проклятьем заклейменный
Весь мир голодных и рабов!
Кипит наш разум возмущенный
И в смертный бой идти готов.
Нина, оказывается, помнила слова пролетарского гимна: пока они с Климом жили в советской России, эта песня доносилась отовсюду. Но до нее только сейчас дошел истинный смысл «Интернационала»: голодные рабы с кипящими мозгами решились на убийство. Впрочем, ей уже было все равно.
Дипкурьеры наперебой ухаживали за Ниной, и предлагали ей то баранки, то конфеты с портретом — господи помилуй! — председателя ОГПУ Дзержинского.
Фаня смеялась над соратниками:
— Совсем замучили бедную Ниночку! Чего вы лезете к ней? Дайте человеку посидеть спокойно!
Постепенно Нина успокоилась и расхрабрилась. Грустная нелепица: ее пригрели враги, которых она боялась больше всего на свете, а «свои люди», в том числе и Клим, не хотели ее знать.
Нина просидела с большевиками до утра: они пели песни, рассказывали истории, а потом затеяли игру в преферанс на спички.
Наконец Фаня поднялась из-за стола и сладко зевнула:
— Слушайте, уже светает — пойдемте спать!
И тут над рекой раздался пушечный выстрел.
4
Белогвардейцы вступали в армию генерала Собачье Мясо с тем, чтобы возродить белое воинство. Какое там! Из-за недостатка денег, повсеместного воровства и проклятого расового вопроса организовать ничего не удавалось. Русские и китайские офицеры беспрестанно грызлись между собой, а тылы съедала всеобщая неразбериха и пьянство.
Интенданты за взятки покупали несвежие продукты, и половина армии страдала от болезней. Медицинская помощь почти не оказывалась, с оружием и вовсе была беда — стволы износились до последней степени. Из каждых четырех горных орудий два никуда не годились; из шестнадцати пулеметов семь можно было отправлять на свалку.
Только на бронепоезде «Великая стена» еще сохранялось подобие порядка; в остальных частях бойцы интересовались не тем, где находится противник, а тем, где хранятся запасы продовольствия.
Феликс сидел на бревне, курил самокрутку и смотрел на алое солнце, встающее над Янцзы. Невдалеке суетились китайские артиллеристы: вышел приказ срочно переправить пушки на другой берег.
Рядом с Феликсом опустился отец Серафим — заросший, косматый, в ватнике с повязкой Красного Креста на рукаве.
— Ну, что слышно? Денег дадут или как? Совсем совесть потеряли: пять месяцев жалование не платят.
— Собачье Мясо думает, что мы будем служить за еду, — мрачно проговорил Феликс.
Русским наемникам некуда было деваться, и они давно уже дрались не за деньги, а за возможность протянуть еще один день. Тех, кто попадал в плен к солдатам НРА, водили на проволоке, продетой сквозь уши, и после долгих пыток убивали.
Феликс поднял голову и увидел, как из-за излучины реки показался небольшой пароход.
Среди артиллеристов поднялась суета.
— Видите красный флаг на корме? — крикнул, пробегая мимо, китайский офицер. — Это советское судно! Его надо остановить — оно наверняка везет продовольствие в Ухань!
Китайцы дали предупредительный залп, и пароход встал посреди реки.
Феликс, как знаток русского языка, вызвался проводить досмотр.
Поднявшись на борт, он велел капитану подать транспортные накладные, но по бумагам выходило, что «Память Ленина» идет в Ухань за чаем, а в трюмах у него — запчасти для электростанции.
— Какой чай может быть в Ухани? — разозлился Феликс. — Там жрать нечего!
Он повернулся к солдатам:
— Начинайте обыск. Команду под арест, всех пассажиров собрать в кают-компании.
5
Дверь в каюту Дона дрожала от нетерпеливых ударов.
— Открывайте! — орал кто-то с русским акцентом.
Фернандо никак не ожидал, что солдаты Собачьего Мяса могут остановить «Память Ленина»: между пекинским правительством и СССР были заключены торговые соглашения, и, несмотря на войну, советские суда беспрепятственно плавали по рекам Китая.
Дон заметался по каюте. Если люди Собачьего Мяса обнаружат в трюме аэроплан, дело могло кончиться расстрелом.
Раздался тяжелый удар, треск, и дверь слетела с петель. В каюту ввалился высокий горбоносый парень с револьвером в руках; позади него толпились китайские солдаты.