Иезуит долго рассматривал его через лупу.
– У вас есть опись коллекции?
– Да.
Он не торопясь прочитал все десять листов.
– Я должен посоветоваться с братьями. Вы сами понимаете, дело непростое. Но если остальные артефакты под стать этому, то, возможно, мы придем к соглашению.
Два дня Нина жила как в угаре: что решат иезуиты? Пойдут на сделку? Откажутся? Или уведомят власти?
На третий день отец Николя позвонил:
– Мы можем принять ваш дар. Приходите – обсудим условия.
Он сводил Нину в мастерские: там, в небольших светлых комнатах, пропахших красками, трудились десятки молодых художников-китайцев. Только часть из них занималась изображением святых. Многие рисовали эскизы вывесок, виньетки к меню и киноафиши.
Отец Николя заметил Нинин недоуменный взгляд:
– Содержание сиротских приютов, школ и больниц – это огромные расходы. Мы должны зарабатывать деньги всеми доступными для христиан средствами.
Отец Николя разрешил Нине выбрать пятерых художников.
– Они будут работать на вас в течение года без оплаты – в счет нашей договоренности.
Она кивнула:
– А как насчет типографии?
– Будет и типография. Мы подпишем контракт.
В мастерскую вошел невысокий кривоногий китаец, явно старше всех остальных. Нина сначала подумала, что это начальник, но тот, как и все, встал к мольберту. Она посмотрела на его холст: на картине (почти законченной) был изображен китайский генерал – как живой!
– Что это за художник? – шепотом спросила Нина у отца Николя.
– Его имя Го. Он взял у нас крупную сумму и оставил в залог дом своих родителей. Денег у него нет, поэтому нам приходится подыскивать ему заказы, чтобы он мог отработать долг.
– Отдайте мне его, и мы будем в расчете, – сказала Нина.
– Согласен.
2
Оставалось самое сложное – найти моделей.
Давать объявление в китайских газетах Нина побоялась: прибегут неумехи, надеющиеся неизвестно на что, – только зря время потратишь. Олман посоветовал ей поговорить с Хуа Бинбин, актрисой.
– Она вращается в богемных кругах и знает многих симпатичных девушек: певиц, танцовщиц и прочих.
Нина вспомнила молодую китаянку, на которую ей указала торговка календарями.
– Она хотела сниматься в голливудском фильме? Я видела, как она направлялась к вам в контору.
Олман покачал головой:
– У нее уже подписан контракт с китайской студией. Бинбин – моя давняя клиентка. Я ей помогаю чем могу.
Тони сказал, что она из очень знатной семьи. Ее отец был прогрессивным человеком: отправил Бинбин в дорогую школу, выучил говорить на иностранных языках. Но когда ей исполнилось шестнадцать лет, он умер. Главой клана стал старший брат; он считал, что образование девушке ни к чему, и ее выдали замуж за управляющего угольными шахтами – далеко на севере.
У него было еще две жены, и они возненавидели Бинбин – за «огромные лапы», за отчаянную тоску по школе и друзьям. Она не ценила то, что было смыслом их существования, – милость господина, и каждый раз плакала, когда он даровал ей счастье, оставаясь на ночь в ее покоях.
Через месяц Бинбин совершила преступление: удрала назад в Шанхай. Брат отказался принять ее; мать кричала, что она навеки опозорила семью. От мужа приходили грозные телеграммы: «Если ты не вернешься, ты пожалеешь, что родилась на свет».
Бинбин остановилась у дальней родственницы. Зарабатывала уроками, переводила статьи из зарубежной прессы. У нее появились друзья среди художников и писателей.
– Мы тут вертимся в своей крошечной иностранной вселенной и не замечаем, что творится под нашим носом, – сказал Олман Нине. – В Шанхае собрался цвет китайской нации, интеллектуалы. Одних литературных обществ – великое множество. Здесь все есть – науки, искусства… Мы приехали со своей спесью учить уму-разуму дикарей – в цивилизацию, которой пять тысяч лет! Наши с вами предки в шкурах ходили, челюстью дикобраза размахивали, а здесь уже носили шелка и слагали поэмы.
Директор киностудии «Белая звезда» увидел Бинбин на вечеринке и предложил ей роль в новом фильме. Собственно, киностудии еще не было – так, пустой склад, режиссер, оператор и десяток актеров-любителей.
Бинбин долго сомневалась: играть на потеху публике – ниже пасть некуда. Но деньги были нужны, и она подписала контракт. Успех обернулся для нее бедой. Брат подал на Бинбин в суд: своим фиглярством она опорочила честь семьи и оскорбила память предков.
Если бы Олман не отстоял ее, Бинбин передали бы родственникам для расправы.
– Статус женщины в Китае настолько низкий, что родня может убить ее за нарушение традиций, – пояснил Тони. – Но мы договорились: Бинбин сменила настоящую фамилию на Хуа и поклялась, что никогда не будет упоминать о своих родственных связях.
– А как у нее с деньгами?
– Плохо. Проценты за фильм ей не платят.
– Я позову ее позировать для моих календарей, – объявила Нина.
3
Она долго думала, где бы ей переговорить с Бинбин. Звать к себе домой не хотелось: она до сих пор не навела там порядок после налета полиции. В ресторане? Нет, сначала будем зарабатывать деньги, а потом тратить.
По телефону договорились встретиться на Банде.
Нина пришла раньше, волновалась, ходила мимо стоявших у причала автомобилей. Как вести себя с Бинбин? Как с ровней? Или не терять достоинства белой леди? Уму непостижимо: она полтора года жила в Шанхае и ни разу не разговаривала с китайской женщиной, если не считать слуг.
На пристани кули выгружали бочки, на стройке нового здания таможни забивали сваи. Полицейский поймал на бегу оборванного китайчонка, который хотел сунуться к Нине с чашкой для милостыни, дал ему щелчка и велел убираться вон.
Солнце палило нещадно. Нина вертела на плече большой китайский зонт.
– Здравствуйте, – окликнул ее женский голос.
Бинбин не была красива в европейском смысле, но китайцы бросали на нее восхищенные взгляды. Грузчики толкали друг друга в бока и показывали на нее: «Смотри, смотри!»
Бинбин этого не замечала. На ней было зеленое шелковое платье с воротником-стойкой и застежкой набок, вроде китайское, но сшитое на западный манер – по фигуре. Две черные пряди завивались в колечки на щеках. Круглое лицо, тонкий рисунок бровей, тонкий разрез глаз с яркими белками.
Нина не знала, то ли подавать ей руку, то ли нет. Может, у них это не принято? Олман говорил, что китайцы не терпят прикосновений чужих людей.
– Может, пойдем в парк, там и обсудим наши дела? – предложила Нина.
Бинбин посмотрела на нее с удивлением:
– Вы что, забыли? Собакам и китайцам вход в городской парк воспрещен.
4
Когда Бинбин исполнилось четыре года, мать сказала:
– Пора тебе становиться взрослой.
С утра в женской половине началась суета, как перед праздником. Служанки смотрели на Бинбин, улыбаясь.
– Она будет знаменитой красавицей, – говорили они. – Выйдет замуж за достойного человека с большими деньгами и прекрасным лицом и родит множество сыновей – продолжателей рода.
Бинбин сидела на камне у пруда и бросала пучеглазым карпам остатки рисового пирожка. Кормилица заслоняла ее от солнца – чтобы белые щечки не стали похожи на бурую крестьянскую шкуру.
– Пора, – сказала мать, появившись в дверях.
– Почему темно? – спросила Бинбин, когда кормилица ввела ее в дом. Все окна были занавешаны.
– Так надо.
Бинбин привели в комнату, где собралось много женщин – мать, родственницы, прислуга. Ей расчесали волосы и, посадив на высокий стол, сняли башмачки. Какая-то тетя – Бинбин ее не знала – принялась гладить и мять ее ступни. Бинбин смеялась от щекотки.
Мать наблюдала за ней. Руки ее были сложены на красивом толстом животе. Она опять сказала:
– Пора.
Тетя резко согнула ступню так, что все пальчики, кроме большого, оказались притянуты вниз, к самой пятке, и ловко перевязала их длинной лентой.
– Не надо! – орала Бинбин от боли. – Пустите меня! Пустите!
Сильные руки держали ее, распластанную, на столе.
– Мама! Спаси! Мамочка!
Мать смотрела и улыбалась:
– Нужно потерпеть, иначе тебя никто не возьмет замуж. Давайте другую ногу.
– Папа-а-а!
Тетя схватила вторую ступню. Двери распахнулись. Отец – весь красный, в раскрытом на груди халате – ворвался в комнату:
– Прекратить!
Толкнул тетю, вырвал Бинбин из страшных рук.
– Папа! Забери! Забери меня!!!
Женщины визжали и выли, пока отец срывал со ступни Бинбин длинный бинт. Он швырнул его в лицо матери:
– Дикари!
Отец забрал Бинбин на свою половину и долго носил на руках, укачивал и шепотом рассказывал о Нефритовом императоре, который победил могущественных демонов и стал правителем Неба и Земли.
Ночью мать явилась к отцу:
– Ты погубишь свою дочь! Если не перебинтовать ноги сейчас, будет поздно: она всю жизнь будет ходить на толстых, плоских, уродливых лапах, похожих на черепашьи!
Отец показал на ее крошечные «золотые лилии», на палку, без которой она не могла и шагу ступить:
– Неужели ты хочешь для Бинбин такой же судьбы?
– А какой судьбы хочешь для нее ты? Она станет позором семьи! Она будет изгоем!
Мать оказалась права. Свахе пришлось заплатить двойную цену, чтобы та согласилась заняться поиском жениха для несчастной большеногой девушки. Бинбин помнила, как она сокрушалась:
– Такое лицо, такое белое тело и такой страшный изъян в ногах!
Мать слушала ее, морщась от стыда. Бинбин была побегом, который не принесет плодов.
– Гнид нет, – сказала сваха, порывшись в волосах Бинбин. – Открой, детка, рот. Так, зубы чистые. Встань! Груди маленькие и упругие – не разрастутся, как коровье вымя. Дай мне руки.
Сваха долго разглядывала ладони Бинбин.
– Что? Что там сказано? – волновалась мать.
Сваха тяжело вздохнула:
– Трудно выдать такую девицу замуж. Слишком много