– Смотрите, это Назар прислал!
Тот не стоял и не сидел на стуле, как обещал. Он лежал на полу.
Марья Макаровна схватила отца за плечи:
– В России все очень-очень плохо… Нельзя девочек отпускать туда!
Макар закрыл лицо руками: что он мог сделать?
Глава 66
1
Голоногие солдаты на марше, солнце, холмы, тропа настолько узкая, что никакой повозке не пройти. Все переносилось на руках. Каждая пушка разбиралась на шесть частей, на каждую часть – по четыре кули. Следом – пятьсот снарядов в разномастных ящиках. Бурые пятки месили грязь, пот тек ручьями. Колонны растягивались на десятки миль.
Летчики рвались в бой, Даниэль кричал на них, ходил к главному военному советнику Блюхеру ругаться: аэродромов нет, от компаса без карты никакого толку. «Загубите машины!» И ведь действительно губили: один аэроплан посадили на речную отмель, другой – на заболоченное рисовое поле. Вытаскивай как хочешь.
В последний день лета началась осада древней крепости Учан. Обстрел не принес результатов – гранаты отскакивали от стен.
Даниэль следил в бинокль за штурмовыми колоннами. Пехота лезла вверх по бамбуковым лестницам, защитники лили на них смолу, валили камни и бревна.
На рассвете Блюхер и Даниэль поднялись в воздух, чтобы осмотреть позиции. Море черепичных крыш, серое кольцо стены. Солдаты внизу заметались, увидев аэроплан. Послышались хлопки выстрелов.
– Будем бомбить, – сказал Блюхер. – Мы не вегетарианцы.
Войскам нужна была победа, нужно было продовольствие; раненых столько – куда их девать?
Осада тянулась месяц. Дикое зрелище: штурм по всем правилам средневековой науки, а в небе – аэропланы с бомбами.
2
В старинной усадьбе гул, как от мух. Двери распахнуты, по дому и саду расставлены столы, на них – предметы искусства, брошенные У Пэйфу[61] при бегстве из города. Госпитали были переполнены, медикаментов не хватало, и командование распорядилось продать часть захваченных трофеев на аукционе. Вся выручка – Красному Кресту.
Даниэль Бернар ничего не собирался покупать. Тот, кто хоть раз держал в руках тонкостенные чашки сунского фарфора или бледно-голубые вазы цвета «неба после дождя», понял бы, зачем он пришел сюда. Легкие, как дыхание, вышивки; древние лаковые шкатулки, прятавшие тайны многих поколений красавиц; картины на рисовой бумаге – «Шум тени, колеблемой ветром». Нефритовый скипетр – мужское начало, молния, божественная сила знаний. Женское начало – колокольчик.
Рядом слонялся тощий солдат, внимательно следил за руками: вдруг посетитель сунет что-нибудь в карман? Даниэль страдал от его присутствия, поворачивался спиной, но это только настораживало охранника.
Рядом стоял монах и рассматривал образцы каллиграфии. Глаза у него были голубыми, а ресницы – белыми. Заинтересовавшись, Даниэль придвинулся к нему.
– Это очень красиво, – сказал монах по-русски, будто знал, что Даниэль поймет его. – Мастер Сун рассказывал мне о каллиграфе: он годами упражнялся в искусстве, но не мог постичь его. Но однажды на горной тропинке он увидел двух ставших на хвосты змей. Они хотели убить друг друга, но это было как танец. Вот она – суть.
– Ты понимаешь, что здесь написано? – спросил Даниэль, показывая на рисунок.
Монах кивнул:
– Красота.
Он рассказал, что привел двух девушек – они хотят работать на благо революции.
– Где они? – спросил Даниэль.
– Вон на крыльце. Они не любят китайские красивые вещи.
– Пойдемте, я провожу вас, – предложил Даниэль.
На крыльце сидели барышни Заборовы, одетые в рванину, волосы коротко острижены.
– Мистер Даниэль! – закричали они. – Вот так встреча! А нас сюда послал Соколов. Нам в Шанхае нельзя было оставаться: полиция села на хвост. Соколов сказал, что у вас острая нехватка машинисток, знающих по-русски и по-английски. Митька нас весь день по городу таскал, привел на эту дурацкую выставку…
По дороге они рассказали, как прятались у одной девушки и как Митя помог им обдурить полицию. Даниэль смотрел на него как на пришельца с того света: это был тот самый мальчик-монах, о котором ему говорила Ада.
– Она замуж не вышла? – спросил он, когда Заборовы отвлеклись – остановились погладить кошку.
Митя сразу понял, о ком идет речь.
– Аде трудно выйти замуж: за бедняка она не хочет, а богатые ее не берут – нет приданого.
Даниэль пытался выяснить, что стало с ее ухажером Феликсом, но Митя ничего не знал.
Заборовых пристроили в гостинице. Митя сказал, что не будет ночевать:
– Мне надо в обратный путь. Я Аде нужен.
Даниэль попросил его передать письмо. Митя спрятал конверт в складках робы.
– Твоя жена умерла, – сказал он на прощание. – Я тебе очень сочувствую.
3
Митя вернулся в середине ноября. Роба его была прожжена в нескольких местах, одна сандалия перевязана телефонным проводом. Он прошел в комнату, достал флягу с водой, жадно напился.
Ада смотрела на его бурую от загара шею, на покрытые золотистой порослью руки: он повзрослел лет на пять.
– Ты был на войне? – спросила она.
– Угу.
– И как там?
– Плохо. Но девушки в безопасности – я их отвел, куда им хотелось. А тебе письмо.
– От кого?
Митя достал конверт. Ада сразу узнала почерк Даниэля.
Дорогая Ада!
Я оказался в странной ситуации, которую и представить себе не мог…
Ада не могла читать. Она стеснялась присутствия Мити, боялась его расспросов. Ей казалось, что он осудит ее, ведь ему известно, как она любит Феликса! Но выкинуть письмо было выше ее сил.
Ада сунула его в карман – равнодушно, будто ее вовсе не интересовало, что там.
– Есть хочешь? – спросила Митю.
– Угу.
Она сделала ему бутерброд.
– Даниэль – очень хороший человек, – сказал Митя, жуя хлеб с повидлом. – Он служит коммунистам и летает на аэропланах. Его все очень уважают.
– Сиди здесь, я сейчас за водой схожу.
Ада взяла ведро и выбралась из комнаты. Кровь прилила к щекам, уши пылали. Она достала из кармана письмо:
Северяне воюют по старинке: людей не берегут, лезут с мечами на пулеметы. Ночью У Пэйфу пустил на нас стадо баранов с привязанными горящими факелами – верно, хотел испугать. Мы отправили ему благодарственную записку: «Спасибо за бесплатную еду»…
Или еще:
Есть целые поселки, жители которых поголовно заражены болезнями, неизвестными европейской медицине. Кожа то высыхает и превращается в роговую чешую, то покрывается опухолями в куриное яйцо. Сплошь все тело!
Когда эти чудовища приближались к нашей колонне, мне казалось, что они могут заразить даже грязь под ногами…
И так далее на пяти листах, ни слова о любви. Но все-таки Даниэль ее не забыл. Миссис Уайер сказала, что армия Гоминьдана через несколько месяцев возьмет Шанхай – иностранцы в состоянии оборонять только свои концессии, но не весь город. Рабочие могут в любой момент взбунтоваться и выйти навстречу кантонцам.
Если будут погромы, всегда лучше держаться победителей.
Феликс пропал, неизвестно, жив ли он. А Даниэль теперь вдовец, и если он действительно влюблен в Аду, кто знает, чем все кончится.
Ада набрала воды и вернулась в комнату.
– Как думаешь, – спросила она Митю, – я могу написать Даниэлю ответ? Письмо дойдет?
– Думаю, нет. – Он смотрел на нее без тени насмешки или осуждения.
Глава 67
1
Доктор сказал: так не бывает. Нельзя одновременно смертельно болеть и при этом жить, будто ничего не случилось.
Новый приступ настиг Тамару в эфире. В глазах потемнело, в спину воткнулся железный прут. Клим первым заметил, что что-то произошло. Как-то вывернулся, поставил пластинку, чтобы забить паузу. У Тамары в сумке, в пустой пудренице, лежал морфий. Но никто не понял ее отчаянных хрипов. Так и доволокли до дома – растерзанную, обезумевшую от боли колоду.
Все вернулось на круги своя: комната с выломанной стеной, вид на голые кусты. Садовник нес лопату, из-за забора, от соседей, доносился смех. Чужая жизнь текла мимо, своя остановилась.
Доктор начал с угроз: сказал, что, если Тамара будет ездить на радиостанцию, он отказывается ее лечить. Тони строго-настрого приказал слугам: ни за что не выносить хозяйку из дома, что бы она ни сулила.
– И ты, Брут! – криво улыбнулась она.
Тони плакал, спрятав лицо в ее одеяло:
– Ты не имеешь права себя убивать!
Это значило: «Ты не имеешь права жить». Будь мумией – запеленутой, неподвижной. Сохранись на века для других.
Морфий и сны – тяжелый полонез. Доктор сказал, что надежды на выздоровление нет: позвонки окончательно деформировались.
Тамара знала, что муж ее то и дело звонит кому-то, хватается за медицинские справочники, в которых все равно не найти ответа. Осторожно расспрашивает знакомых о целителях и колдунах. Он все никак не мог смириться с неизбежным.
Садовник сгребал листья. Кухарка несла с рынка уток; они висели, связанные лапками. Выражение их мертвых глаз – как у великомучеников.
Дверь скрипнула. Тамара повернула голову. В комнату тихонько скользнула галлюцинация: паренек – буддийское одеяние, бритая голова.
– Здравствуй.
2
Митя сел на скамеечку, поджал ноги. Хозяйка смотрела на него: никак не могла взять в толк, что за гость к ней пожаловал. Сияние над ней беловатое, как туман над рекой, – значит, жизненный сок выходит.
Клим нашел Митю в Старом городе, под монастырской стеной. С ним был еще один человек, из себя видный, усы, пуговицы красивые. А сияние над ним сине-серое, тяжелое. Значит, боится он очень.
– У него жена болеет, помолись за нее, как ты за Серафима молился, – сказал Клим.