— Бенвенуто, ты честный человек, скажи мне про это ожерелье правду.
Да пропади эти 200 скудо пропадом! Он сказал герцогу правду, но взял с него обещание не говорить о его справедливой оценке жемчуга герцогине. Сам дал слово, сам взял его назад. Герцогиня узнала об истинном поведении Бенвенуто и обиделась на него на всю жизнь. И главное, обидно, что в конце концов герцог, устав от просьб жены и докучливых, напористых уговоров негодяя Бернардоне, все-таки купил эту проклятую жемчужную нить, а герцогиня так возненавидела Бенвенуто, что он подумывал: а не бежать ли ему из Флоренции куда глаза глядят? Но не убежал. Персей его удержал.
Дальше — больше. Неприязнь герцогини к Бенвенуто возросла после случая с бронзовыми античными статуэтками. Они были найдены в округе Ареццо и попали в руки к герцогу в самом плачевном состоянии — то головы нет, то рук-ног. Герцог сам взялся их очищать, и делал это с удовольствием. Бенвенуто учил его, как с помощью маленького молоточка очищать статуэтки от земли и ржавчины. Он рвался доделывать Персея, но в этот момент герцог охладел к этой работе, он все время держал Бенвенуто при себе, а потом поручил ему реставрацию античных статуэток.
В это время во дворце Веккио достраивали новые покои, и герцог, желая уединения, велел сделать себе как бы потайную комнату, где Бенвенуто проводил за работой много времени. Путь к той комнате был сложным — через скарбницу, далее по галерее большой залы, потом множеством закоулков — и все двери, двери… Герцогиня со временем «велела запереть все эти удобства», к потаенной комнате Бенвенуто шел обходным путем, и как-то так получалось, что он все время натыкался на свою прежнюю благодетельницу. Элеонора Толедская была хронически больна, она уже не могла рожать детей, ей постоянно нездоровилось, Козимо ей изменял, и она знала об этом, а тут, куда ни пойдешь, всюду любимец мужа Бенвенуто.
— Когда же ты кончишь чинить эти статуэтки! Как ты мне надоел!
Герцогиню можно понять. В романе «Лунный камень» один из моих любимых героев (дворецкий) считает главным недостатком своей покойной жены то, что они все время сталкивались на узкой лестнице: когда он поднимался вверх, она по ней спускалась. Бенвенуто было слишком много, хотя бы в собственном доме она могла от него отдохнуть!
Сердце герцогини несколько оттаивало, когда она видела, как к Бенвенуто относятся ее сыновья. Они часто забегали в комнату, где работал мастер, наблюдали за его работой, играли там и шалили. Бенвенуто много им позволял, что с них взять — дети: Джованни было одиннадцать лет, Гарцио — семь, Фердинанду — пять. Герцог говорил скульптору: «Какая забавная дружбы у моих сыновей с тобой!» Джованни со временем стал кардиналом. На великолепной картине кисти Бронзино он, еще пятилетний, изображен вместе с матерью. Его и брата Гарцио ждет страшная судьба. Витторио Альфери, итальянский драматург, называет обстоятельства их смерти «достойными трагедии». Я расскажу об этом позднее.
Относительно четырех бронзовых антиков — Юпитера, Меркурия, Минервы и Данаи — у Бенвенуто были свои планы.
Он решил вделать фигурки в подножие для своего Персея. Это было красиво и уместно, потому что соответствовало общей идее, кроме того, у ног Данаи сидел сын — «крохотный Персейчик». Герцог тоже одобрил эту идею. Как только Бенвенуто окончил реставрацию этих фигурок, он поставил их в ряд, поставил выгодно для восприятия — чуть выше глаз. И надо такому случиться, что они очень понравились герцогине. Она уже знала, что статуэтки хотят поставить на площади, а теперь, оценив их по достоинству, искренне этому воспротивилась.
— Я хочу, чтобы эти фигурки стояли в одной из моих комнат. На площади им не место. Там они могут испортиться, поломаться, а у меня они будут в полной сохранности.
Но Бенвенуто не менял своих планов, если это касалось его творчества. Он не думал о предстоящей немилости, ему вообще было не до этого. Великое искусство превыше всего! Он дождался, когда герцогская чета отправилась верхом на прогулку, взял четыре фигурки и припаял их к уже готовому подножию в Лоджии, где стоял Персей. Он — мастер, он знает, что эти фигурки должны стоять здесь и нигде более.
Герцогиня Элеонора, конечно, не поняла идеи творца, она решила, что Бенвенуто просто своевольничает ей назло. Гнев ее был велик, она просто преградила для него вход во дворец. А как туда попасть Бенвенуто, если герцог требует, чтобы он продолжал работать над другими античными фигурками?
Триумф
Но нет худа без добра, теперь Бенвенуто мог отдать все силы Персею. Скульптура уже стояла в Лоджии деи Ланци на площади Синьории, шла доделка. До времени фигура стояла за пологом. Герцог зашел ее посмотреть «и показал многими явными знаками, что она удовлетворяет его превесьма». С ним были знатные господа, всем скульптура тоже очень понравилась.
— Бенвенуто, у меня к тебе просьба, — сказал герцог ласково. — Прежде чем ты окончательно доделаешь скульптуру, я хотел бы, чтобы ты ради меня открыл переднюю ее сторону на площадь. Я хочу узнать, что будет о ней говорить народ. Тогда на открытом месте в твоем огороде она имела один вид, а такой вот, стесненный, может быть совсем другим.
Бенвенуто не посмел отказаться, хотя был очень раздражен. Нужно было кое-где нанести лак, не хватало золота. Он ворчал на рабочих и проклинал тот день, когда он уехал из Франции и поселился в злосчастной Флоренции, где все делается «к его ущербу».
Но за все свои переживания он был с лихвой вознагражден реакцией зрителей. Крик восторга и похвалы — вот как можно это назвать! Народу собралось очень много. За те несколько часов, когда передняя часть скульптуры была открытой, на стену двери было навешано более двадцати сонетов, «все в непомернейшую похвалу моей работе». В Пизанском университете были каникулы, школяры состязались в остроумии, поэтому похвальные стихи были и на латыни, и на греческом. Художники и скульпторы из «флорентийской школы», то есть из академии, тоже почтили Персея своим вниманием, на площади был замечательный художник Якопо Понтормо (1494–1556), и сам блистательный Бронзино почтил ее двумя сонетами, которые послал Бенвенуто на дом.
Здесь самое место сказать несколько слов об Аньоло ди Козимо ди Мариано, называемом Бронзино (1503–1572). Это был великолепный художник и поэт. Он писал фрески, картины для алтаря, аллегории, полотна на религиозные и мифологические темы, но главную славу ему принесли портреты. Во Флоренцию он приехал из Урбино в 1533 году и стал придворным художником герцога Козимо I. В 1537 году он вступил в гильдию Святого Луки и во Флорентийскую академию. В 1546–1547 годах он был в Риме, где познакомился с Микеланджело и многому у него научился. Бронзино, как и Челлини, считают основателем новой школы — маньеризма. Портреты его прекрасны, хотя искусствоведы обвиняют художника в излишней холодности, излишнем внимании к деталям в ущерб духовной наполненности модели. А что делать, если он был мастером парадного портрета? Здесь вполне естественны и отчужденность героев его полотен, и внимание к деталям. Герцогиня Элеонора хотела быть «хорошо одетой», ее парчовые платья поражают живой роскошью, кажется, что их можно пощупать. И уже знакомый нам жемчуг украшает ее грудь, правда, я не пересчитала жемчужин.
Триумф или хождение по мукам
Персей был открыт официально 27 апреля 1554 года в четверг при огромном стечении народа. Никто не остался равнодушным к скульптуре, «все состязались, кто лучше про нее скажет». Бенвенуто был истинным героем дня.
На площади среди толпы находились два важных сицилийца, посланные во Флоренцию их вице-королем. Очарованные Персеем, они пригласили Бенвенуто в Сицилию работать, обещая ему всяческие блага. Бенвенуто с достоинством отказался:
— Я никогда не покину мое отечество, создавшее школу величайших искусств и моего государя, в любви к искусству которого нет равных. Если бы у меня была жажда наживы, я мог бы остаться во Франции, где король Франциск платил мне 4000 золотых скудо в год, но я оставил там все наработанное и уехал на родину.
Вот какие речи заставляет человека говорить тоталитарный и деспотичный режим! И Бенвенуто так искренне и простодушно об этом пишет.
Герцог наблюдал за происходящим из окна дворца, там, полуспрятанный, он стоял несколько часов, ему была приятна реакция народа. Он сказал своему камергеру Сфорца:
— Пойди к Бенвенуто и скажи ему, «что он меня удовольствовал больше, чем я ожидал, и что я его удовольствую так, что он изумится».
Бенвенуто перевел дух, работа окончена, можно отдохнуть. Он испросил у герцога разрешение проехать паломником по святым местам, ближайшим от Флоренции монастырям и воздать молитву Богу. Он писал свою книгу в монастыре, а потому никогда не забывал упомянуть о своем религиозном чувстве. Хулители Челлини сомневаются, был ли он истинно верующим человеком: мол, когда ему было тяжело, например в замке Святого Ангела, тут он обращался к Богу каждый день, а в обыденной жизни только и делал, что грешил, забывая каяться. Я думаю, что в вопросах религии он всегда искренен и в беде, и в радости.
Вернулся в город он через неделю, был встречен герцогом. И получил обещание, что завтра будет решено дело с оплатой. Бенвенуто был полон ожидания. Сколько мук было с этим Персеем, и все-таки он, как и его герой, оказался победителем. Герцог, хоть и вставлял палки в колеса, оказался истинным ценителем. Он тоже горд собой, потому что показал своему народу, что разбирается в высоком искусстве. Интересно, как оценит его искусство этот меценат?
На следующий день Бенвенуто встретил во дворце мессир Якопо Гвиди, секретарь герцога. Он был приятелем Бандинелли, лучше всех во Флоренции разбирался в вопросах канонического права и очень не любил Бенвенуто, поэтому тот не пожалел для описания секретаря ярких красок. Он «подозвал меня своим крикливым ртом и надменным голосом и, весь подобравшись, с туловищем, как палка, словно окоченев, начал таким образом говорить»:
— Герцог велел узнать, сколько ты спрашиваешь за своего Персея?
Бенвенуто онемел. Его позвали торговаться? Не в обычае щедрых государей задавать такие вопросы художнику! Его работа бесценна, а ты дай, сколько позволяет тебе твоя щедрость.
— Его сиятельство совсем другое обещало мне два дня назад, — только и нашел что сказать Бенвенуто.
— Ты должен назвать свою цену под страхом немилости его светлости!
Вряд ли герцог поручил секретарю разговаривать с мастером столь жестко, конечно, это была его личная инициатива, но вид Якопо Гвиди, этой «ядовитой жабы», и наглый его тон привели Бенвенуто в ярость:
— О какой цене вы говорите? Если бы герцог заплатил мне за Персея и 10 тысяч золотых скудо, то и тогда не оплатил бы полностью мой труд. Этот разговор для меня унизителен. Знай я, что к этому придет, никогда бы не связался с этой работой.
Дальше пошла длинная словесная перепалка, полная взаимных оскорблений. Знаток канонического права умел ругаться как простолюдин, про Бенвенуто и говорить нечего. В этот же день все стало известно герцогу. Он позвал Бенвенуто и сказал ему гневно:
— За 10 тысяч скудо можно построить целый город.
— Ваша светлость найдет для этого самых разных работников, а для того, чтобы изваять второго Персея, вы не найдете никого.
Можно было бы возразить: а Микеланджело? Но великий мастер был уже стар, все это Бенвенуто провертел в голове. Дерзкий был ответ, что и говорить. Более того, Бенвенуто, не дожидаясь ответа герцога, ушел прочь. Что бы там ни писали про Козимо I, из нашего далека видно, что «тирания» в Италии была значительно мягче, чем, скажем, в Испании или Англии, не говоря уж о России. У нас на престоле был великий царь Иван Грозный.
Прошло несколько дней, и неожиданно для Бенвенуто его призвала герцогиня Элеонора. Наверняка ее развлекала склока между мужем и его строптивым скульптором. Она предложила Бенвенуто свою помощь, чтобы уладить размолвку. Каким образом она обещала это сделать, Бенвенуто не сообщает. Одно известно, герцогиня обещала, что он получит 5000 скудо.
— Я никогда не просил большей награды, чем благоволение его светлости, — ответил Бенвенуто. — Если его светлость дал бы мне за Персея все лишь одну крацию, то есть пять квартино, за труды, то я считал бы себя удовлетворенным, лишь бы великий герцог не лишил меня своего благорасположения.
Он отказался от предложения герцогини, но своими смиренными словами он никого не обманул. Герцог увидел в них не смирение, а непомерную гордость и наглость. Позднее Бенвенуто узнал, что, пытаясь оценить работу над Персеем, герцог запросил мнение Бандинелли. Тот поломался для приличия: мол, он в раздоре с автором, негоже ему судить об этой работе, но потом все-таки назвал цену — 18 тысяч золотых скудо. Ох, как это не понравилось герцогу!
Дошли до Бенвенуто и другие слова его светлости: «Меньше чем за два квартино я выброшу Персея вон. Таким образом мы сразу окончим все разногласия». Бенвенуто понял, что это не простая угроза, в гневе Козимо I был страшен, пора было искать пути примирения. В это время он был дружен с неким Джироламо дельи Альбиции, который принадлежал к скерани — личной полиции герцога. Бенвенуто называет его «комиссаром войска герцога». Этот «комиссар» и пообещал Бенвенуто вернуть расположение Козимо. Альбиции был умелый воин, смелый солдат, но он ничего не понимал искусстве. Альбиции «составил письмо», вернее сказать, бумагу, в которой была назначена сумма в 3000 золотых скудо, и деньги эти назначались Бенвенуто не конкретно за Персея, а как некоторое содержание. Герцог охотно подписал эту бумагу, Бенвенуто был полон разочарования, но дело было сделано. Герцогиня при встрече откровенно посмеялась над ним — сам виноват, со мной ты получил бы больше!
Герцог распорядился, чтобы Бенвенуто выплачивали каждый месяц по 100 золотых скудо до окончательной выплаты всей суммы. Эта обязанность была возложена на казначея Антонио де Нобили. Несколько месяцев Нобили платил аккуратно, потом сумма убавилась вдвое, потом стали платить по 25 скудо. Пришло время, и этот ручеек совсем пересох. Бенвенуто потребовал объяснений и с легкостью их получил: шла война, казна была пуста, будут деньги, будем опять платить. Так и отпускали деньги по капле. Нобили умер, за герцогом остался долг в 500 скудо. Бенвенуто писал эти строки в 1566 году. Одиннадцать месяцев не хватило Козимо, чтобы расплатиться за эту работу. Этот остаток за Персея Бенвенуто так и не получил.
Теперь мне хотелось бы дать право голоса нашему лучшему специалисту по эпохе Возрождения — А. К. Дживелегову: «Персей — лучшее произведение Челлини. Его открытие было настоящим праздником для Флоренции. Герцог Козимо попросил Бенвенуто еще до того, как статуя была окончательно готова, открыть ее на полдня, чтобы публика могла высказать свое первое впечатление. Впечатление было огромное. Толпа, теснившаяся перед статуей, громко ее хвалила….
А когда статуя была открыта окончательно, восторги сделались еще более бурными. Герцог, спрятавшись за драпировками окна, выходящего на площадь, слушал, что там говорят, и остался так доволен, что обещал щедро вознаградить Бенвенуто. Правда, потом ему стало жалко. Но огромное общественное возбуждение, вызванное Персеем, еще раз показывает, какое место в жизни Флоренции занимало искусство и насколько Бенвенуто чувствовал нерв своей эпохи, требуя к художнику особенного отношения.
Бенвенуто, несомненно, сильно преувеличил восторги, вызванные Персеем. Мы доподлинно знаем… что сонеты не все были хвалебные, что были ругательные. Но общий приговор о Персее был одобрительный. Теперь отношение к нему несколько иное. Правда, первое впечатление и сейчас огромное. Нужно сказать, что Козимо и Бенвенуто знали, где его поместить. Стоит Персей так, что и более слабая вещь должна была действовать сильно. Он стоит под левой аркой Лоджии Орканьи, с фасада, и виден отовсюду с огромной площади Синьории. Он бросается в глаза раньше, чем другие статуи, стоящие в Лоджии и вдоль дворцового фасада».
Добавлю только, что сейчас в Лоджии стоит копия Персея, а сама скульптура находится в Национальном музее Флоренции.
«Поза Персея на первый взгляд представляется по-настоящему смелой и энергичной и сразу как будто захватывает, особенно издали, если входить на площадь с Via Calzaioli.
Да и вся статуя кажется лучше, чем в действительности. Более близкий и внимательный осмотр обнаруживает ее недостатки очень скоро. Статуя хорошо задумана, но не почувствована: она холодна и безжизненна. Торс Персея жидок по сравнению с руками и ногами, в которых микеланджеловская мускулатура. Но, несмотря на мощность ног, они поставлены так, что живой человек не простоял бы и четверти часа. Голова удивительно красива, но испорчена вычурным шлемом. Голова Медузы совершенно незначительна. Тело ее для облегчения отливки положено на пьедестал — чересчур тесный — в таком скрюченном виде (ноги подогнуты, левая рука вцепилась в щиколотку левой ноги, правая рука свесилась), что вот-вот скатится с него. Персею, который стоит на теле Горгоны, поэтому очень трудно держаться свободно. Влияние Микеланджело видно не только в утрированной моделировке мускулатуры, а во всем, но в то же время видно, какой Микеланджело опасный вдохновитель для художников, не обладавших ни его талантом, ни его душою. Бенвенуто не мог вложить в свою статую идею, потому что в его нелепой голове идеи не рождались. Но он не сумел вдохнуть в нее и темперамента, которого в нем было сколько угодно. Ему хотелось дать в Персее нечто чужое: terribilita своего учителя, и статуя оказалась лишенной всего, что может сообщить ей биение жизни.
Насколько восковая модель Персея в Барджелло лучше, чем статуя! Она вообще прекрасна без всяких оговорок: пропорции тела вернее, положение естественнее, вся фигура несравненно проще, изящнее, живее. Легкий изгиб упругого юношеского тела и наклон головы полны выразительности. Шлем совсем простой и надет просто. В модели есть настроение и виден замысел: Персей только что отрубил голову Медузы, схватил ее за волосы и высоко поднял левой рукой, а сам задумчиво смотрит, наклонив голову, как кровь густым потоком льется из перерубленной шеи. В другой модели, бронзовой, пропала легкость, непосредственность и выразительность фигуры. Изгиб тела исчез, голова потеряла свой наклон, ноги стали по-другому, неустойчиво. То, что придавало убедительность восковой фигуре, улетучилось безвозвратно. Но в бронзовой модели сохранились еще юношеские формы. В статуе отяжелели и они.
Вся статуя целиком показывает, что создавал ее ювелир, захотевший тягаться с Микеланджело».
У швейцарцев есть пословица: «Я уважаю ваше мнение, но остаюсь при своем». Я не видела восковой модели, но бронзовый Персей мне очень нравится, очень. А вот еще отзывы наших соотечественников: «Декабрьский туман окутывает площадь; под сводами Лоджии Ланци сижу я, вслушиваясь и вглядываясь в набежавшие воспоминания. Передо мной силуэт Персея с головой Медузы, режущий остриями своих форм мглу, как вспорхнувшая ласточка. За ним уже в смутных силуэтах распластавшийся площадью фонтан. Все изработано вокруг меня шалостями и трудами мастеров» (К. С. Петров-Водкин). Бенвенуто сказал бы — ах, не дали мне «изработать» фонтан!
А вот Гумилев:
Пускай велик небесный Рафаэль,
Любимец бога скал, Буонарроти
Да Винчи, колдовской вкусивший хмель,
Челлини, давший бронзе тайну плоти.
Прочти Бенвенуто эти стихи, он был бы счастлив.
Смута вокруг мрамора
В «Жизни…» Бенвенуто читатель сразу после Персея переносится в 1559 год. Три с лишним года автор выбросил из своего жизнеописания — что, где, когда? В 1555 году кончилась война с Сиеной, гордый город был окончательно присоединен к Тосканскому герцогству. Были большие празднества. Козимо I был счастлив, а для Бенвенуто это были трудные времена. Есть сведения, что он угодил в тюрьму. За что был посажен? Версии две. Первая — опять неуправляемый его нрав взял верх, и он жестоко избил ювелира, мастера золотых дел. Версия вторая — обвинение в содомии. Неизвестно, кто был обвинителем; может быть, та самая пройдоха Гамбетта, мать юного Ченцо, но не исключено, что кто-то другой. Мы даже не знаем, удалось ли ему на этот раз оправдаться. Дживелегов пишет, что, судя по количеству сонетов, им написанных в тюрьме, Бенвенуто пробыл там довольно долго.
Известно, что в 1558 году Бенвенуто ушел в монастырь и принял постриг. Там он и начал надиктовывать свое бытописание. Но через год он уже испросил у церковных властей освобождение от обетов. Дживелегов с большим скепсисом пишет о религиозном чувстве Бенвенуто. Конечно, он основывается на «Жизни…» Бенвенуто, но любая оценка зависит еще и от «погоды за окном». Труд о Челлини издан Дживелеговым в 1929 году. Тогда все вокруг были атеистами, все прославляли республиканцев, борьбу за свободу и независимость, ненавидели тоталитаризм и всех Медичи поголовно. Странно оценивать Возрождение с точки зрения классового подхода, тем более что у нас еще только началась коллективизация, тоталитаризм, казалось, к нам не имел отношения, до 37-го жить и жить, и вера в победу коммунизма была несокрушимой.
Я думаю, что Бенвенуто пошел в монастырь, устав от подлости людской, надо было дух перевести. В монастыре трудился, именно там он начал делать работу не на заказ, а для себя, для души. Это был крест из черного мрамора, на нем распятый беломраморный Христос, «величиной оно (распятие) как большой живой человек».
Вернувшись в мир, он продолжил работу над крестом и загодя начал договариваться с церковниками, где она будет стоять. Вначале он решил установить распятие в доминиканской церкви Санта-Мария Новелла, монахи с радостью приняли этот дар. Бенвенуто даже крюки в стену вбил. Теперь предстояло договориться о главном. Под ногами распятия в земле Бенвенуто хотел установить «небольшой ящик, чтобы войти в него, когда умру». Тут монахи засомневались.
Церковь Санта-Мария Новелла была одна из наиболее почитаемых во Флоренции. Она была украшена дивными произведениями искусства, фрески там писали несравненный Доменико Гирландайо и Филиппино Липпи, там были «Троица» Мазаччо, надгробная плита работы Гиберти и деревянное распятие самого Брунеллески, автора купола Санта-Мария дель Фьоре. Одно дело — дар Бенвенуто присоединится к этим шедеврам, но совсем другое — принять в этом святом месте прах автора. Он не был достаточно знатен и богат для такой чести, а его репутации никак не тянула на звание святого.
— Прежде чем дать согласие, — сказали монахи, — мы должны посоветоваться со старостами церкви.
— Но, братья, — обиделся Бенвенуто, — почему же вы не спросили старост, можно ли мне поставить у вас мой крест?
Старосты дали согласие на «небольшой ящичек в земле», но было поздно. Бенвенуто уже решил отдать свое распятие в церковь делла Нунциата. Там все с готовностью разрешили устройство гробницы, «как мне думается и нравится».
«В это время большой мрамор для Нептуна был привезен по реке Арно…» Мрамор этот ждали давно, гигантская фигура морского бога должна была украсить фонтан на площади Синьории. Мрамор был заказан для Бандинелли. Бенвенуто отчаянно завидовал, но даже себе не мог в этом признаться. Он только говорил, что, «движимый жалостью к этому злополучному мрамору», он желает избавить его, мрамор, от «очевидного зла» — ведь испортит его Бандинелли, он ничего не понимает ни в анатомии, ни в красоте. Бенвенуто пошел к герцогу, состоялся трудный разговор. Герцогиня при нем присутствовала, выражая всяческое негодование из-за претензий Бенвенуто. Спасибо хоть за то, что герцог его выслушал.
— Наша благородная школа стала «преискусной единственно тем, что заставила состязаться всех искусников в их художествах», поэтому появился купол в соборе, «Двери в рай» Санто-Джованни и разные скульптуры, не имеющие себе равных.
— Но уже двадцать лет прошло, как я велел добыть этот прекрасный мрамор для Бандинелли! — воскликнул герцог.
Не торопился Козимо I выполнять свои обещания, время ушло, Бандинелли было уже семьдесят два года. Эта работа была просто ему не по силам. Бенвенуто был настойчив и таки уговорил герцога.
— Ступай, Бенвенуто, и сделай модель Нептуна. Если она будет лучшей, ты получишь этот мрамор.
Бенвенуто сделал два варианта, герцог выбрал лучший. Доброжелатели донесли Бенвенуто разговор герцога с кардиналом Гвидо Асканио. Тот вез из Рима для сына герцога Джованни кардинальскую шапку. По дороге Гвидо Асканио увидел прекрасный мрамор и спросил:
— Кто же будет его обрабатывать?
— Бенвенуто, — ответил герцог, — он сделал прекрасную модель.
Чтобы умилостивить герцогиню, Бенвенуто сделал ей множество самых разнообразных «вещиц моего художества». Он даже показал ей почти готовое распятие и сразу стал расхваливать свою работу и жаловаться на то, сколько сил и денег он на нее истратил.
«— Я купил эти мраморы (черный и белый) на свои деньги и держал молодца около двух лет, который мне помогал; и с мраморами, и с железами, на которых оно укреплено, и с жалованьем оно мне стоило более 300 скудо; так что я не отдал бы его за 2000 золотых скудо, но если ваша высокая светлость желает мне сделать наидозволеннейшую милость, я ей охотно поднесу его и так…»
Но герцогиня оставалось верной своему скульптору, то бишь Бандинелли. И тут сама судьба вмешалась в распрю. В феврале 1560 года Бандинелли умер, видимо внезапно. Если бы он долго болел, то вряд ли ему доверили делать Нептуна. Бенвенуто в меру недоброжелательно пишет, что Бандинелли, прослышав про его распятие, тут же принялся делать мраморное Снятие с креста, но смерть не дала ему окончить эту работу. Тем не менее неоконченная Пьета его была установлена в часовне Пацци при церкви Сантисимма Аннунциата. Герцогиня сказала, что помогала Бандинелли при жизни, поможет и после смерти, и Бенвенуто никогда не получит мрамора для Нептуна. Так и получилось. Гиганта поручили делать скульптору и архитектору Бартоломео Амманнато.
Когда Бенвенуто узнал об этом, он воскликнул: «О, злополучный мрамор! Правда, что в руках Бандинелли ему пришлось бы плохо, но в руках Амманнато ему придется в сто раз хуже». Тем не менее он продолжал работу над Нептуном: сделал деревянный костяк, на который следовало наложить глину, уже стал работать над головой гиганта. Мысль была — главное, сделать хорошо. Герцогиня ненавидит его, но «она особа умная» и поэтому хотя бы пожалеет, что «учинила мрамору такую обиду», отдав его в другие руки. Работал Бенвенуто в Лоджии, поэтому еще была мечта — показать оконченную работу народу. Амманнато покровительствовал Вазари, помогал ему и советом, и делом, и связями при дворе. Герцог посмотрел на то, что успел сделать Амманнато и пожелал также взглянуть на работу Бенвенуто. Она ему понравилась, выходило, что, пока скульпторы работают с глиной, вопрос с мрамором еще не решен.
— Бенвенуто, тебе осталось придать ей последний лоск, — сказал герцог про фигуру Нептуна.
Но на этот счет есть и другие сведения. Например, Леоне Леони (напоминаю — прекрасный ювелир, скульптор и каторжник на галерах) в письме к Микеланджело пишет, что Нептун у Бенвенуто — явная неудача. Сам Бенвенуто считает, что получить прекраснейший мрамор ему помешала его злосчастная судьба. Он заболел, точнее говоря, был отравлен.
Бенвенуто купил мызу у некоего Пьермарии д'Антериголи по прозвищу Збиетта. «Ремеслом он был пастух», но при этом был старшиной в Пеши, а главное — близким родственником Гвидо Гвиди, врача и старого друга. Гвидо давно оставил Францию и стал придворным врачом герцога. С Бенвенуто он по-прежнему дружил, поэтому наш герой и «открыл уши» перед Збиеттой, не подозревая, что имеет дело с мошенником.
Мыза и ручей были куплены «на срок естественной жизни», то есть, как я понимаю, без права наследования. Бенвенуто заплатил Збиетте 600 золотых скудо, а тот должен был обеспечивать нового хозяина сельскохозяйственными продуктами — козлятами, каплунами, вином, зерном, овсом, каштанами, маслом и т. д. Договор был составлен нотариусом по всем правилам.
Збиетта честно исполнял свои обязанности и все звал Бенвенуто приехать посмотреть свою новую мызу у ручья, а тому все было недосуг, работа над Нептуном занимала все время. Наконец, приехал и был великолепно принят Збиеттой и его женой. Пробыл на мызе он три дня, а на обратном пути после сытного обеда его стало, как говорится, выворачивать наизнанку. «Ночью, чувствуя, что у меня жжет седалище, я хотел посмотреть, в чем дело; оказалось, что тряпка вся в крови». Тут ему на память пришло, как уговаривала его хозяйка съесть очень вкусную приправу к мясу, а приправу эту приготовили специально для него. Ясное дело — он отравлен, и тому было много подтверждений. «Срок естественной жизни» покупателя окончился, а жулик Збиетта здесь вроде бы и ни при чем.
Бенвенуто обратился к врачам, и те подтвердили: его отравили сулемой, и вообще чудо, что остался жив. Болезнь заставила его лечь в постель. Кишечник был совершенно испорчен. «Они (врачи) меня усердно лечили больше шести месяцев; и больше года я провел, прежде чем смог пользоваться жизнью».
История с мызой у ручья тянулась долго, и деньги назад Збиетта не хотел отдавать, и от мызы не было никакого проку. Заключались новые договоры, Бенвенуто сдал «этому мошеннику» мызу в аренду. Навара от этой сделки было очень мало. Бенвенуто умел зарабатывать деньги, умел их считать, но не умел разумно тратить. Бизнес — не его сфера деятельности.
Историю о покупке мызы и про сулему в приправе Бенвенуто рассказал герцогу. Он не жаловался на судьбу, он только хотел объяснить, почему не успел окончить к сроку большую модель Нептуна. В своем рассказе Бенвенуто даже позволил себе шутку, представив свою болезнь если не в комическом виде, то с легкой насмешкой над собой, вспомнив мудрую пословицу: «Пошли нам, Боже, беду для нашей пользы».
— Я не прошу наказать Збиетту за отраву, — сказал он, — его надо за это благодарить, потому что он дал мне яду ровно столько, чтобы не убить, а очистить мой желудок от скопившейся в нем «смертоносной липкости». Если бы я не очистился, то умер бы через три-четыре года, а так я надеюсь прожить еще двадцать лет.
Бенвенуто ошибался, жить ему осталось ровно десять лет, но он был прав в том, что хотел с пользой провести оставшиеся годы. Это, собственно, и было главной темой разговора: отпустите меня, ваша светлость, на волю, чтобы, пока годен, сделал бы что-нибудь стоящее. Герцог ничего не ответил, но на следующий день через секретаря передал:
— Если вы, Бенвенуто, и впрямь хотите увольнения, вы его получите. Но если вы хотите остаться работать во Флоренции, «то он поставит тебя на работу, лишь бы вы могли сделать столько, сколько герцог даст вам сделать».
Это значило, работать быстро и точно исполнять желание Козимо, но это было также и обещание достойных заказов. Конечно, Бенвенуто остался.
В октябре 1560 года герцог Козимо I «совершил въезд в Сиену». Амманнато был послан туда заранее для устройства триумфальной арки. Бенвенуто остался во Флоренции. Тут он вдруг узнал, что с его Нептуна, который стоял в Лоджии, сын Аннаннато велел снять полотна, которыми была прикрыта недоделанная модель. Это означало одно — ему не дадут дальше работать. Бенвенуто пошел жаловаться к принцу Франческо, у них всегда были хорошие отношения. Принц выслушал Бенвенуто и обещал ему помощь. Мастеру хотелось окончить большую модель Нептуна и вместе с маленькой преподнести ее в дар герцогу. Сделал ли Бенвенуто этот подарок и что дальше произошло с большой моделью Нептуна, совершенно неизвестно.