какой же из тебя тогда толкач у ворота или таранщик?!
Но поводырь Каарли сегодня не очень прислушивался к его речам, он торопился, припадая на изувеченную ногу, чтобы вовремя поспеть в Сийгсяаре, и тащил за собой старика, как буксирный якорь.
Они и впрямь пришли позже других, но Йоосеп не мог винить в этом Каарли, равно как и Каарли - Йоосепа, на то были более глубокие причины. Жизнь Каарли в течение последних месяцев складывалась нерадостно. Тогда, зимой, вернувшись домой из Кюласоо, он, конечно, не решился сразу огорошить Рити тем, что не намерен больше сочинять смиренные песни, а стал под разными предлогами уклоняться от этого занятия. Но так как Гиргенсон, став помощником пробста, распространил свой поэтический промысел и на другие приходы, то исполнительный кистер не раз намекал шустрой и старательной Рити на то, что господин пастор все еще интересуется душеспасительными и смиренными текстами Каарли.
Вначале Каарли старался всячески оттягивать дело, но когда и это не помогло, он захворал. Старик и раньше покашливал, а уж теперь хрипел и кашлял из последних сил. Да недолго удавалось ему водить за нос проныру Рити.
- Что это за дневная чахотка у тебя? Ночью дрыхнешь и дрыхнешь, хоть бы раз кашлянул, - сказала однажды утром Рити голосом, в котором слышалось знакомое воинственное бряцание.
Ничего не попишешь, теперь Каарли старался и ночью не спать и кашлять. Да, не зря говорят: бог попустит - черт возьмет! Однажды среди дня, когда Рити ушла с пряжей в деревню, дало себя знать долгое недосыпание Каарли, и, рассчитывая на то, что любившая почесать язык Рити не скоро вернется, он со спокойным сердцем решил поспать часика два.
- Ну да, видать, теперь твоя чахотка на ночь перекинулась, - сказала Рити, тряся его вечером за плечо (Каарли не слышал, когда она вернулась), и вскоре качала всхлипывать и причитать. Это было плохой, очень плохой приметой. Дождь у Рити, как обычно, вскоре принес ветер, а затем и шторм, после чего последовал град ругательств, и все это закончилось громовыми раскатами ударов поварешки о череп Каарли.
После этой основательной ссоры они жили неделю-другую, как двое немых. Каарли это, пожалуй, даже принесло облегчение; к столу он пробирался по запаху пищи и кое-как ощупью справлялся со своей непритязательной повседневной жизнью в тесной избушке. Для Рити же, не привыкшей держать рот закрытым, молчание было, конечно, большим испытанием. Однажды в воскресный вечер, возвратившись из церкви, она возобновила свою миссионерскую деятельность. Но на сей раз она говорила спокойно, степенно, и даже Каарли вдруг ощутил, что по характеру Рити не такая уж кочерыжка и по-своему желает ему добра. В молодости Рити вышла замуж за рууснаского батрака, аллирахуского Прийду, и в пору беременности ушиблась (она и тогда была шустрой и старательной) при молотьбе ржи на мызе, - единственный ребенок Рити родился мертвым, а года два спустя она похоронила своего харкавшего кровью мужа. С того времени Рити и стала каждое воскресенье посещать церковь. Волоча к алтарю Каарли, слепого инвалида, Рити, по-видимому, думала не только о его пенсионных деньгах (у Каарли порой появлялось сильное желание видеть в людях хорошие черты), а если Рити и донимает его сейчас хоралами, то и это, надо думать, делается не из одного только честолюбия (Рити была в каугатомаском приходе членом миссионерского кружка, и господин пастор даже с церковной кафедры несколько раз оделял ее похвалами), в какой-то мере старуха искренне пеклась о спасении его души. У Рити и вера была какая-то особенная, она желала спасти не только свою, но и чужие души. Сколь часто Каарли ни повторял старые знакомые строки:
Силком, дружок, как ни гоняй,
Меня ты не загонишь в рай…
- Рити и слушать их не хотела и даже сердилась из-за них. Поэтому Каарли в последнее время старался помалкивать в присутствии Рити. Но так как молчание было для Рити невыносимым, Каарли, выдалбливая ложки и поварешки, напевал себе под нос какой-нибудь избитый мотив хорала, думая при этом совсем о других, мирских делах. Такую хитрость Рити все же не сумела раскусить, у нее самой почти всегда бывало так: что на языке, то и на сердце. Порой она, правда, подозрительно прислушивалась к монотонному мычанию Каарли, но все же оставляла старика в покое, втихомолку надеясь на то, что ее миссионерские усилия, быть может, при некотором терпении принесут, наконец, плоды, и Каарли снова станет сочинять божественные песни господину пастору (тем более что Каарли опять позволил свести себя разок-другой в церковь).
Опасаясь, что и в воскресенье, в день спуска корабля, Рити погонит его в церковь, Каарли заблаговременно и старательно «занемог». Когда Матис и Сандер из Рыуна-Ревала пришли звать его на праздник венчания корабля с морем, он в присутствии Рити наотрез отказался от приглашения. Это было не так трудно сделать: все ведь уже заранее решено с Йоосепом, который изредка навещал его. Только потому, что Рити сегодня непривычно затянула свои сборы в церковь (словно предчувствовала что-то), Йоосеп, поджидая Каарли в кустах можжевельника, едва не простудил свою больную ногу. Поэтому они и запоздали на торжество.
Когда от корабля, к которому они так спешили, донесся третий грохочущий удар тарана, зазвонили колокола каугаюмаской церкви.
- «Вослюбленная душа», говорят, придет сегодня освящать корабль, наверно из-за этого он и приказал так трезвонить, - заметил Йоосеп.
- Кто это тебе набрехал? - удивился Каарли. - Как же, явится Гиргенсон освящать корабль, в котором есть пай Матиса!
- Якоб Таальдер говорил, - ответил Йоосеп (он работал в этом году в Веедри, у Якоба Таальдера) . - Он сказал, что господина пастора тоже попросят прийти к спуску корабля.
- Старый Таальдер, конечно, мог выдумать такое сдуру, да ведь не он один хозяин корабля. В этой затее главное слово все же за Тиху. - Каарли многозначительно кашлянул при слове «Тиху». - Пусть бы и захотели другие, а Матис никогда не допустит, чтобы зять Ренненкампфа брехал у корабля, в который вложен его труд. Да и сам Гиргенсон, думаешь, пришел бы, не подмяв вконец Матиса под себя? Давно ли Гиргенсон прогнал строителей с Папираху, а теперь пойдет освящать! Жди - не дождешься. Вот Рити дома расскажет, как он нынче в церкви корабль освящал.
- Думаешь, проклянет? - спросил Йоосеп.
- Скорее проклянет, чем освятит. Да пусть делает, что ему угодно, его слова и проделки к кораблю не пристанут.
- Это еще как сказать! Рассказывают, старый кякумяэский поп рассердился, что кякумяэские рыбаки не позвали его освящать свой гальяс, и вогнал в него котермана.
- Да ну тебя! Мало, что ли, тонуло кораблей, освященных попами, да так, что ни от корабля, ни от людей ничего не оставалось, и щепки к берегу не прибивало. В этом деле и проклятие, и благословение попа ничего не стоят.
- Ты разве думаешь, что котермана вовсе нет? Старый капитан Мартсон, говорят, видел его собственными глазами. Как раз ночью, перед тем, как Мартсон сел со своим «Альбатросом» на мель, маленький мохнатый зверек прыгнул с самого верха грот-мачты на нижнюю рею фок-мачты и в один миг с писком исчез под брашпилем. Мартсон, толкуют, еще посветил фонарем - и увидел на палубе царапины от когтей, - говорил Йоосеп, прихрамывая и ведя за собой по узкой тропинке старика.
Едва ли поводырь, любивший захватывающие рассказы, услышал бы от Каарли в ответ какую-нибудь историю в этом роде. Слишком ревностные религиозные порывы Рити сильно поколебали его веру сначала в бога, а потом и в черта со всеми его присными. Зачем нужны на свете черти, если и без их помощи один человек может превратить жизнь другого в ад? Но прежде чем он смог ответить в этом духе своему поводырю, мальчонку целиком захватила величественная картина, заставившая забыть всяких чертей и котерманов.
Поднявшись по тропинке на прибрежный дресвяный холм, он увидел в полуверсте большой корпус корабля и суетившихся вокруг него, как в муравейнике, людей. На мгновение Йоосеп остановился, разинув рот. Множество людей шагало, налегая на вороты, стальные тросы между кораблем и Тыллуским камнем все больше натягивались. Одновременно с церковными колоколами снова загрохотал таран, и даже с холма было видно, как оба троса одновременно шлепнулись в воду, а корабль на фут, а то и больше скользнул вперед. Снова и снова натягивались тросы, слышалось грозное буханье тарана, снова скользил вперед могучий корпус корабля, а суетящиеся вокруг него люди казались совсем крошечными. Это и послужило причиной удивления Йоосепа.
- А ты что, мнишь себя каким-нибудь Тыллем или Голиафом? В одиночку человек ничего особенного совершить не может, он уступает в силе даже хищному зверю. А вот видишь, общими усилиями да смекалкой можно такое сделать, чего не делал и Большой Тылль. Далеко уже у них корабль? - спросил Каарли.
- До воды еще далеченько. Да теперь он уже легче скользит, берег-то становится круче, - сказал Йоосеп, видя, что корабль при новом мощном ударе тарана двинулся уже не на фут, а почти на полсажени вперед. - Глянь-ка, и народ все прибывает, кто сушей, кто морем, с Весилоо сюда нацелился шлюп, полный людей.
- Ну, теперь-то ты направил свою подзорную трубу косо. Никогда старый Хольман не станет помогать спуску Тынисова корабля… В церковь едут.
- В церковь! Какая теперь еще церковь! Оно, правда, далеко, я не вижу, кто в лодке, но они сейчас втянули шкот и, смотри, поворачивают вдоль мыса Хюльгераху к Сийгсяаре.
Уж Каарли, наверно, смотрел бы, будь он зрячий, но ему приходилось довольствоваться рассказом Йоосепа и собственным слухом. С берега неслись крики чаек и людей, вой ветра смешивался с грохотом тарана, а перезвон церковных колоколов умолк (из-за набожности Рити Каарли опротивел даже звук церковных колоколов). Да, правда, в церковь уже было поздно; значит, те, что на шлюпе, и впрямь плыли к кораблю. Кто бы это мог быть?
Вот оно, - вдруг Каарли осенило: это Лийзу! Ведь Тынис еще в Кюласоо обещал матери жениться на Лийзу, когда будет готов корабль. Что же может иметь против этого старый Хольман? Он даст еще Лийзу хорошее приданое. Главное, чтобы Тынис причалил к супружеской гавани, чтобы госпоже Анете не приходили больше в голову соблазнительные мысли.