Да, это была Лийзу. Она и в самом деле явилась вместе с хольмановскими батраками и другими жителями Весилоо на помощь к спуску корабля. Может быть, приехал бы и сам папаша Хольман, но он уже вторую неделю не подымался с постели. Из посылки батраков и бочонка пива каждый должен был заключить, что старый капитан не мелочен и не злопамятен. И почему бы не прийти сюда Лийзу, если и такие пожилые женщины, как жена мастера Эпп, Вийя из Кюласоо, кийратсиская Тийна, жена лайакивиского Кусти, Марис, раннаская Реэт и многие другие старательно кряхтели у хваток воротов? Даже слепого Каарли и Йоосепа встретили с радостью, хоть от них и не было прямой пользы, - только и дела, что прибавилась одна пара глаз и четыре уха в толпе глазеющих детишек и дряхлых старушек (таких, как мать Тыниса и Матиса - Ану и старая лоонаская Юула).
Перед тем как волна прибоя вот-вот должна была лизнуть нос корабля, люди у воротов и у тарана прервали свою тяжелую работу. Волостной писарь Антон Саар подошел широким и твердым шагом к кораблю, постоял мгновение молча, окинул взором собравшийся народ и сказал:
- Мы не первые спускаем на воду корабль здесь, на берегу Каугатома. Я говорю не о Хольмане и его кораблях, не о тех людях, которые в Крымскую войну ходили за солью и железом в Германию и Швецию, и не о тех, кто бежал за море от рабской жизни (как те шестнадцать семейств из деревни Каави). Эти дела нам хорошо известны по рассказам старых людей. Мне хочется сегодня сказать несколько слов в память тех, кто много веков назад, тысячу лет назад или около того, здесь, на этом берегу, спускал свои корабли на воду, не зная ничьей чужой власти.
Волостной писарь умолк на мгновение, его серые глаза сверкали так, будто он в самом деле глядел в века. Затем с еще большим воодушевлением заговорил о далеком, «светлом прошлом эстонского народа» (как это сделал Карл Роберт Якобсон в своих «Трех патриотических речах») и особо остановился на прошлом народа Сааремаа.
- Да, старые островитяне были не последними людьми среди всех свободных эстонцев. Разве не наши предки, здешние жители, уже в шестом веке защищали свой остров, громили шведов на суше и на море? И не здесь ли, среди извилистых берегов залива Каугатома, нужно искать могилу павшего в боях шведского короля Ингвара? Разве не сааремаасцы переплыли море и участвовали в знаменитом Бравальском бою? Разве не жители Сааремаа позднее, в войне с немцами, рыцарями-крестоносцами, пришли на своих кораблях под стены Риги и заставили взвыть попов? Разве не сааремаасцы в ту пору, когда вся остальная эстонская земля уже стонала под игом немцев, возглавили борьбу с поработителями и отправили послов в далекий Новгород и Псков, чтобы вместе с русскими союзниками гнать немцев с родной земли?
Поставив эти гордые вопросы, воспринятые слушателями скорее чувством, чем разумом (исторические сведения о героическом прошлом эстонского народа и сам волостной писарь только недавно вычитал из книг), Саар задал новый вопрос: кто виноват в том, что народ потерял свободу?
- Попы и бароны! - крикнул Кусти из Лайакиви.
- «Вослюбленная душа» и его тесть, - добавил лоонаский Лаэс, взглянув сначала в сторону церкви, а затем на рууснаскую мызу.
Волостному писарю по служебному положению не пристало заходить дальше Лаэса и Кусти. Он помолчал, точно давая время словам Кусти проникнуть поглубже в самую душу народа, а затем подошел к делу с иной стороны.
- Корабль, который рыбаки Каугатома спускают сегодня на воду, - это, если хотите, неслыханное еще дело в жизни здешнего народа. Наш корабль не принадлежит, какому-нибудь одному богатому жителю побережья, нет, - бедняки вырубали топором и долотом свою долю в этом корабле, пока их жены дома делили между детьми последние крохи хлеба. Этот корабль - народное достояние, таким он должен остаться навсегда!
Еще очевиднее, чем слова Саара, эту мысль должна была подтвердить последовавшая за речью волостного писаря церемония присвоения имени кораблю. Правление, в котором решающий голос принадлежал беднякам, избрало для этой церемонии не дочь кого-либо из толстосумов, вроде папаши Пуумана; по предложению Матиса имя кораблю должна была дать пятилетняя Хильда, предпоследний ребенок в многодетной лайакивиской бобыльской хибарке. Марис и верить этому не хотела сначала, приняла все за насмешку, но когда сам мастер, известный как человек степенный и серьезный, в свою очередь подтвердил эту новость, лайакивиская мамаша стала с особенным усердием приводить в порядок к воскресному торжеству (то есть штопать и латать) одежду не только Кусти, но и детей, в особенности платье Хильды. Сейчас лайакивиская детвора, три мальчугана и три девочки, стояла гурьбой, окружив отца с матерью, у самой воды (самый младший, полуторагодовалый Кусти, остался дома на попечении старой Лийзу). У героини дня маленькой Хильды на ногах даже красовались ботинки, правда, великоватые, а хозяин ботинок, девятилетний Антс, заработавший их летом в пастухах у папаши Пуумана, беспокойно переминался в поршнях с ноги на ногу. Ничего не поделаешь, обычай требовал, чтобы именно девочка была крестной корабля.
И вот знаменательный миг настал. Мастер взглянул на волостного писаря, писарь - на Марис, Марис, склонившись, прошептала Хильде на ушко последние ободряющие и наставительные слова. Девочка шагнула к корабельному штевню, у которого она показалась совсем крохотной. Народ затаил дыхание, какое-то мгновение был слышен только глухой гул ветра, в который вдруг упали тихие, но внятные детские слова:
- Этот корабль должен называться «Каугатома».
В т от же момент с треском разбилась о штевень запущенная капитаном бутылка водки. Длинный Виллем схватил девочку на руки и поднял ее высоко над головой, парни из Ватла и Тагаранна бросились к Михкелю и стали качать старого мастера, а громогласный леонаский Лаэс гаркнул мощное «у-р-р-а-а», подхваченное всем народом и отозвавшееся раскатистым эхом с вийдумяэских холмов, за несколько верст отсюда.
- Ну вот, мать, а ты боялась, что в наш корабль заберется котерман, - сказал Тынис, взяв дряхлую старушку под руку, когда она собиралась с силами для очередного «ур-ра-а».
- Ну да, мастер вложил в корабль все свои силы и душу. Теперь кораблю под твое начало идти. Постарайся и ты быть таким же заботливым и справедливым, уж тогда все пойдет счастливо, - сказала старушка и добавила, пожимая руку сына: - Я не со зла ведь, - все вы близки моему сердцу, и ты, и Матис, и все остальные. Вот стоит этот лайакивиский Кусти со своей Марис и детворой. Не кровная ведь родня, а не хочется, чтобы и их обидел кто-нибудь посильнее, даже сердцу больно, как подумаю об этом.
- Кто же может их обидеть, кроме барона?! В этом корабле у каждого из них свой пай и свое слово.
- Вот и хорошо, главное - чтобы все у вас и дальше так шло! А что у тебя с женитьбой? Нехорошо человеку одному жить. Лийзу очень старательная, порядочная девушка, пора бы уж и свадьбу сыграть - сколько же ей ждать?
- Как ворочусь из первого рейса на новом корабле, будет тебе и свадьба, - сказал Тынис на ухо матери.
Но старушку это, видимо, не успокоило.
- Уже идешь на попятную - собирался ведь сыграть свадьбу, когда корабль будет готов.
- А разве он готов? Треть работы впереди. Мачты, такелаж, реи, паруса, установить их, наладить - мое дело. Двум богам сразу молиться нельзя. Сначала - корабль, потом - жена. Всему свой черед.
Старушка вздохнула.
- Не надо вздыхать, матушка, - успокаивал ее Тынис. - Весной корабль будет под парусами, а уж осенью ты попляшешь на нашей с Лийзу свадьбе, да так, что пол затрещит под ногами.
На этом их разговор и оборвался. Тыниса кликнули к тарану. Хотя кораблю уже дали имя, потребовалось еще два часа тяжелой работы, прежде чем «Каугатома» свободно поплыла по морю и встала за Тыллуским камнем на якорь. Только тогда в обширном доме папаши Пуумана начался праздник венчания нового корабля с морем, и Тынис на радость матери (да, наверно, и себе на радость) усердно танцевал с Лийзу. Старушка решила, что личная жизнь и младшего ее сына входит в правильную колею, и вскоре, успокоенная, покинула вместе с Вийей шумное пиршество, чтобы поплестись к своему нынешнему дому - к бобыльской хижине Рыуна-Ревала.
А о том, как продолжалась эта корабельная свадьба, повествует песня, сочиненная слепым Каарли:
Третий ковш. И круг все уже.
Закричала Марис мужу:
- Кусти, эй! Не так-то рьяно,
Пропадешь еще ты спьяну!
Ковш сюда! Уж мой черед,
Ну и бражка, глотку жжет!
Хоть я к чарочке привык,
Нынче прямо с ног кувырк!
По углам пошли беседы,
Ходят-бродят непоседы.
В доме танцы, топот ног,
Визги девок-недотрог.
Гармонист, чего робеешь?
Иль похлеще не умеешь?
Выдержит хозяйский пол.
Пей, коли на милку зол!
Вот и мастер пляшет с нами!
Быть нам, братцы, моряками!
Наплевать на котермана,
Поплывем до Роттердама.
Взвейся, парус, чтоб унес
Ветер прочь от моря слез,
Где барон и поп лютуют,
А мужик весь век бедует.
Не отвадит сила злая
От вскормившего нас края,
Час пробьет, настанет срок
И вернется паренек.
Повидал он белый свет,
Не страшился гроз и бед…
Нынче с парня взятки гладки,
Хоть в таможню - все в порядке.
Слепой Каарли в своей песне только еще вернулся на «Каугатоме» из первого рейса, а в большой комнате папаши Пуумана уже с треском отплясывали ааген-спиц, польки, рейнлендеры и ванаранна. В горнице же вперемежку расселись капитаны и мастера, штурмана и боцманы, матросы и коки, верхние и нижние пильщики и усердно прикладывались к пивным кружкам, а разговоры становились все громче, так что собеседники уже плохо слышали друг друга. Вскоре горница была полна рассказчиками, а охотников послушать становилось все меньше, и они, конечно, пов