ысились в цене. Чувство меры сохранили только оба корабельных мастера. Они не спеша поднимали свои пивные кружки, вспоминали старые потешные истории, связанные с постройкой кораблей, - им ли было возражать против того, что молодежь сгрудилась вокруг, слушая их беседу:
- В старину случалось немало мастеров, особенно с острова Хийю, которые и не умели толком строить корабли, но не торопились объявить об этом хозяевам. Они первым делом начинали вырубать кили - некогда, мол, будет возиться с килем, когда закипит настоящая работа! Рубили недельку, а в субботу брали у хозяина деньги. Рубили вторую недельку - и опять подавай денежки. В третью субботу хозяин уже бывало заподозрит неладное, но мужики обнадежат его, и он снова платит. Той же ночью «килерубы» тихонько исчезали, как парни на заре от девчат, и поминай как звали, их никогда и не встречали больше на этом побережье.
…А один хийюмааский житель построил, говорят, такой корабль, что никак не отличишь, где нос, а где корма: оба конца, ровно близнецы. Делать нечего, весной к одному штевню прибили белую щепку, пусть, мол, послужит нынешним летом корабельным носом, посмотрим, как поплывет под парусами. Не плывет корабль! К следующему лету попытали счастья с другим концом корабля и переместили руль к прошлогоднему штевню, служившему теперь кормой. И впрямь, корабль пошел будто получше. А хийюмааский мужичок еще хвастался: «Вот, говорит, совсем другое дело».
… Некий мастер (судя по рассказу, он был, наверно, с Сааремаа) соорудил новый корабль и как раз собирался спускать его на воду, когда к нему явился помещик и спросил, нельзя ли ему взойти на корабль. Мастер подумал малость и сказал, что не возражает, но сам еще не ведает, какой стороной корабль сядет на воду. Барин испугался и убрался восвояси…
Лаэс из Натла, высоченный, точно мачта, мужик, проходил нетвердым шагом мимо собравшихся, как раз когда Михкель потешался над жителями Хийюмаа. Великан остановился, прислушиваясь. По матери он был хийюмаасцем и разве мог он допустить, чтобы кто-нибудь, даже в шутку, насмехался над жителями Хийюмаа? Но хотя Лаэс был сильно пьян, он глубоко уважал корабельных мастеров. Половину жизни (сейчас ему было тридцать лет) он провел на различных иностранных кораблях и знал, что парусники, построенные в здешних краях, ни в чем не уступали лучшим заморским судам. Понравился ему с виду и этот новый, спущенный сегодня на воду корабль, хотя топор Лаэса не стесал ни одной щепки при постройке «Каугатомы». Только месяц назад Лаэс забрал свой вещевой мешок с баркаса дальнего плавания «Леопольдвиль» и хотел немного осмотреться в родных краях. А это, черт возьми, совсем не так просто! Девушки, с которыми в свое время он ходил на конфирмацию, сами уже стали матерями рослых девчушек и, верно, позабыли о проказах молодости. Подросла новая, чужая ему молодежь, и каждая смазливая девушка, стоящая того, чтобы поглядеть на нее, пройтись с ней в танце, выбрала уже себе какого-нибудь верного дружка. Не найдя пока подходящей компании среди молодежи, Лаэс вмешался в беседу мастеров и, слегка покачиваясь на нетвердых ногах, вылупив свои темно-синие глаза, сказал:
- Корабль ты, Михкель, построил хороший, но клеветать на жителей Хийюмаа я не позволю. Гляди, вот мужчина, которого родила женщина Хийюмаа!
- Почему же сам ты поглядываешь теперь на девчат с Сааремаа? - засмеялся старый Ааду.
- Я для девчат разницы не делаю, мне все равно, кто и откуда она - с Хийюмаа или с Сааремаа, негритянка, еврейка или цыганка.
- Ну да, это в чужом порту, чтобы этак накоротке разок обнять и приласкать. Но настоящую жену выберешь все же здесь, в Каугатома.
- А бес его знает, может, выберу, а может быть, и не выберу, ежели они о себе слишком много мнят. Ведь и в портовых девчонках тоже ничего плохого нет. Эх, Мери и Анни, Салли и Полли! Парень погулять хочет!
В порт далекий иностранный
Плыла «Лийна» из Гаваны.
Бушевал штормяга в море,
Обвенчалась «Лийна» с горем.
Скрылись небо и земля.
Потеряли якоря.
Рвутся паруса и тросы,
Сносит за борт шторм матросов.
Долго потешался черт!
Да пришли в английский порт.
«Лийна» стонет и кряхтит
И в Кардиффский док спешит.
Кто из нас в живых остался,
Вволю каждый нализался.
Подрались, глушили водку,
Угодили за решетку…
Хоть Лаэс и нашел благодарных слушателей среди парней, толпившихся вокруг мастеров, но звуки хороводной песни, грянувшей в большой комнате, снова увлекли его туда:
Вернувшись из дальнего рейса домой,
Моряк веселится, идет пир горой.
Он молод, красив и с хорошей деньгой,
- Что ж девушке нужно еще молодой?
Сначала Лаэс только подпевал зычным голосом, затем поднялся и, оставив мастеров, покачиваясь, двинулся размашистым шагом (чуть пригнув в дверях голову) в соседнюю комнату, где шумел веселый хоровод. Распевая во всю глотку, Лаэс потоптался за кругом, пока его не позвала танцевать невысокая молоденькая девушка с круглым раскрасневшимся лицом, со вздернутым немного носиком и темными живыми глазами.
Правду, парень, мне скажи:
Одиноким скучно жить?
- пела звонким голосом девушка, лихо отплясывая перед самым его носом польку.
- Одиноким! А коли я захочу начать жизнь вдвоем, небось упрешься обоими копытами! - пробубнил Лаэс.
- Откуда ты знаешь, может быть рогами упрусь! - хохотала девушка.
- Как же тебя, рогатую, зовут? - спросил Лаэс, закружив девушку до того, что ее ноги едва касались пола.
- Как меня зовут? У меня имен четыре: Ники, Кики, Нити, Тири, - смеялась девушка, снова став твердо на пол.
Вот кончилась полька, и девушка вернулась в круг, метнув уголком глаза взгляд в сторону Сандера из Рыуна-Ревала. Пришла очередь Лаэса остаться внутри хоровода вместе с лагувереским Юханом, тоомалыукаским Пеэтером, талистереским Яэном и многими другими. На сей раз куплет для паузы между двумя польками был, видимо, сочинен девушками: в придачу к соловьям и сирени они ввернули в куплет поучительные слова:
В долине густая сирень расцвела,
И слышится нежная трель соловья:
«Помните, помните, парни, о том,
Что девушкам платят одним лишь добром!»
Пришла очередь Лаэса выбирать подругу для новой польки, и он пригласил каткускую Лийзу, ту самую, которая долгое время работала у Хольмана экономкой. Лийзу была несколькими годами моложе Лаэса, но он засматривался на нее уже лет десять тому назад, а может, и более того (когда, бишь, он за это время был дома?). Теперь ухаживать за Лийзу было для него делом довольно безнадежным: говорили, что Лийзу стала нареченной капитана Тыниса Тиху. Но ведь старая любовь не так-то легко ржавеет, и Лийзу не может на него рассердиться, если он под хмельком в лад песне посреди хоровода чуточку напомнит ей о старых делах.
- Помнишь, Лийзу, я давно хотел сделать тебе «добро», да не знал тогда, с какого края начать…
- Теперь знаешь?
- Теперь знаю, но у тебя, говорят, уже есть доброжелатель.
- Ну-ну, и ты найдешь, кому делать «добро», - вон какая ягодка девушка, с которой ты сейчас танцевал.
«И не отказывается, даже для вида, от своего «доброжелателя», - подумал Лаэс, - значит, дела у них и впрямь серьезные».
И как бы в подтверждение мыслей Лаэса Лийзу пригласила в круг Тыниса. А пара была неплохая! Тынис - крепкий мужчина и для своих лет выглядел достаточно молодо (но дело не в одной молодости, у мужчины деньги должны быть в кармане), а уж Лийзу и с лица, и по нраву была первой девушкой во всем приходе. Да, Тынис мог чувствовать себя вдвойне счастливым: корабль, мысль о котором ему первому пришла в голову, наконец, поплыл. А все счастливцы становятся хоть на время добрыми, даже «доброжелателями». Привлекая к себе в танце стройное, сильное тело Лийзу, он сказал ей нежно и в то же время решительно:
- Лийзу, ты самый милый человек на свете. Я сегодня обещал матери, что следующая в нашем краю свадьба, после корабельной, будет наша с тобой.
Лийзу ничего не ответила, только склонила голову, и завиток ее волос нежно коснулся щеки Тыниса.
В тот же момент в комнате поднялась какая-то тревога, танцующие пары одна за другой останавливались.
И вдруг раздался чей-то возглас:
- Старый Хольман умер!
И Тынис с Лийзу остановились.
- Старый Хольман умер. - Рука Тыниса, обнимавшая стан Лийзу, как-то сама собой ослабла.
- Тынис! - прошептала Лийзу, глядя в его странно застывшие глаза. Но тут же она догадалась, куда устремились его мысли, и сильно, почти до боли, сжала вдруг руку Тыниса.
Глава девятая
Такелажные работы на «Каугатоме» подвигались успешно. Уже в конце марта можно было бы поднять паруса и выйти в море. Но весною 1903 года лед в заливах держался до начала апреля, поэтому испытательный рейс удалось провести только два дня назад. В тот день все, кто принимал участие в постройке парусника - стамеской, или рублем, или иным образом, - все, кто так или иначе имел отношение к кораблю, собрались на «Каугатоме», так что палуба едва вместила всех. Даже богатая хольмановская вдова, не имевшая решительно ничего общего с «Каугатомой», послала с капитаном «Эмилии» свое приветствие новому кораблю и золотую десятирублевку -«на счастье». Монету теперь уже невозможно было заложить под мачту, капитан оставил ее «на расплод». Пробное плавание прошло удачно, у корабля не нашлось никаких изъянов. И когда вечером в горнице папаши Пуумана мастера Михкеля благодарили за хорошую работу, старик до того расчувствовался, что у него слезы навернулись на глаза. Все может быть сделано ладно, даже спуск корабля может пройти удачно, но только под парусами по-настоящему видно, какова цена кораблю.
И вот сегодня, в первую субботу апреля (субботний день счастливый), дела, наконец, продвинулись настолько, что точно в два часа пополудни капитан Тынис Тиху смог отдать приказ сняться с якоря в первый настоящий рейс. Ветер снова гнал в залив крупные льдину, но выход судна нельзя было откладывать, потому что в Таллине «Каугатому» уже ожидал груз - толченка - для доставки в Гулль. Следующий короткий рейс придется, возможно, идти порожняком, но в Мидлсбро парусника ждал столь необходимый новому кораблю груз соли для Архангельска (корпус деревянного корабля, пропитанный солью, гораздо дольше противостоит гниению). Но и отсюда, из каугатомаского залива, с якорной стоянки под Папираху, корабль не пошел пустым. Он вез полсотни пассажиров, разместившихся со своими узлами между палубными надстройками, а трюм был забит дровами, вывезенными еще зимою санным путем. Их нужно было щ:юдать в Таллине.