а в Петербург! И запомни: именно ты, штурман, отвечаешь за выполнение моего приказа.
Капитан опустился на стул лицом к столу, спиной к присутствующим, дав этим понять, что разговор окончен, и штурман с матросами вышли.
- Общее собрание! Чертово собрание! Я вам покажу общее собрание! - пробормотал капитан вслед ушедшим и взял из ящика письмо Анете. Вот так сама жизнь невольно толкает его к Анете.
Наутро, когда выяснилось, что талистереский Яэн все же исчез с корабля, курс личной жизни капитана Тыниса Тиху еще резче склонился к богатой вдове. Сандер был на месте, но Яэн исчез. Никто не знал, когда и как он удрал. Шлюпка еще вчера была поднята на палубу.
- Быть может, писку-роотсиский Лаэс ночью тайком увез Яэна на шлюпке «Целебеса», - предположил Сандер.
Покусывая верхнюю губу, капитан долго всматривался прищуренными глазами в Сандера и старого штурмана. Тынис Тиху не буйствовал, но весь рейс от Ставангера до Петербурга он срывал свою злость втихомолку - и тем ощутительнее для всей команды. Везде он искал и находил поводы к придирке и не давал матросам покоя ни днем, ни ночью. То концы были неладно связаны, то не по его вкусу сращены тросы, то паруса поставлены неумело, то палуба недостаточно чиста, то у кока камбуз не в порядке. А однажды, когда Сандер в вахту самого капитана нечаянно уклонился от курса на полрумба, рука капитана едва не поднялась для удара. В последний миг он одумался, с руганью прогнал Сандера от штурвала и сам держал курс, пока не примчался другой рулевой матрос.
- Все боялись, что котерман заберется в корабль, а он в самого старика забрался! - говорили матросы.
И Сандер жалел, что не сбежал с корабля вместе с Яэном.
У него, правда, были свои причины остаться на «Каугатоме». Прежде всего, он хоть и пустяковый, а все же совладелец этого корабля (Яэн не имел пая), во-вторых, он на год моложе Яэна, и рекрутчина еще не стучала в двери его дома, и, в-третьих, боцманом на «Целебесе» оказался не кто иной, как писку-роотсиский Лаэс (который тоже писал Тийне), - он-то и устроил все дело с побегом. Сандер не хотел быть в долгу у Лаэса и, откровенно говоря, очень тосковал по Тийне. Поэтому и решительный запрет дяди-капитана повлиял на него настолько, что помешал бросить свой уже увязанный матросский вещевой мешок ночью в шлюпку Лаэса.
Запоздалое сожаление ничему не могло уже помочь, наоборот, оно-то и настраивало Сандера против капитана.
- Котерман в него залез, говорите? Старик сам стал котерманом, - сказал как-то Сандер.
- И это возможно, смотри-ка, как он шмыгает, цоп-цоп-цоп, у самого глаза горят, как у черта, нос торчком, вынюхивает все, не пахнет ли горелым из камбуза. Погоди, уж я тебе, сатане, живот подведу! - угрожал молодой, шестнадцатилетний кок, нонниский Симму, сохранявший еще малую толику юмора, несмотря на все мытарства последних дней.
Отношение капитана к команде смягчилось только после того, как он в душе окончательно решил дело в пользу Анете Хольман. Но прежним Тынисом Тиху он так и не стал, в его обращении с людьми звучала новая, ясно различимая барская нотка.
В холодный декабрьский день при попутном зюйд-весте, когда «Каугатома» разрезала волны на пути к Петербургу и пеленговала на траверз Весилоо, мысли Тыниса вертелись уже только вокруг Анете и будущих деловых планов. Про Лийзу он думал так: если Лийзу ждет ребенка, как она намекает в последнем письме, то и для нее будет лучше, если отец ребенка разбогатеет, а не останется каким-нибудь захудалым капитаном. Лийзу умная женщина, она и сама поймет, что он, Тынис, не мог пропустить такого выгодного случая. Ведь из этого еще не следует, что он считает Лийзу хуже Анете. Если бы пришлось, как Робинзону, жить на необитаемом острове и там сделать выбор между Лийзу и Анете, то он, конечно, выбрал бы Лийзу. Но в мире уже давно не существует острова Робинзона. Если случится беда с кораблем, и тебя забросит на далекий архипелаг Тихого океана, тебя вначале примут с виски и словом божьим, а затем начнут прикидывать, как бы получше использовать дорогого гостя - в торговом деле или на плантации.
…Мать? Но мать, когда она сватала ему Лийзу, стояла на краю могилы и многого не понимала в жизни. Она уже полгода лежит в сырой земле… Конечно, мать желала ему добра. Но не стоит оглядываться на мертвых и позволять им усложнять жизнь живых. Так можно дойти до того, что начнешь и котермана бояться.
Только бы не опоздать с Анете! Толстобрюхий Викштрем тоже вертится вокруг нее. Вдруг возьмут да обвенчаются, капиталы и фирмы тоже обвенчают - вот и выкуси тогда! Нет, черта с два, этому не бывать, если только эта женщина не стала настоящей потаскушкой! Ведь Анете спала с ним, а не с Викштремом, она любит его, а не этого старого брюхана… Но откуда ты знаешь, что она не спала с Викштремом? За старого Хольмана вышла из-за денег и, уж раз вкусив богатства… Нет, этого нельзя допустить! Такая возможность случается раз в жизни, и ее нельзя выпустить из рук! И о чем он раньше думал ? Почему не ответил Анете телеграммой еще из Архангельска, жди, мол, скоро прибуду? Весь приход давно полон разговоров о нем и Лийзу. Ведь у Анете есть сердце, возьмет да и выкинет со злости и ревности такую штуку - выйдет за Викштрема! И какая чертовщина вышибла тогда разум из его головы, что он отнесся спустя рукава ко всему этому и даже в Ставангере еще не соображал точно, как поступить? Неужто в самом деле и посреди океана, где, кажется, голова мужчины должна быть особенно трезвой, чары Лийзу еще так сильно владели им?
Штурман Танель Ыйге, проходя мимо Сааремаа, тоже думал свою думу. Они вот там, за Весилоо, среди береговых извивов, его утята - Пауль и Хенно, Хилья и Айно, да еще маленький карапуз Виллю. Наверное, смотрят, вытянув шеи, всякий день на море, как и он с биноклем в руках смотрит сейчас на землю. Но на этот раз, возвратясь домой, отец не сможет рассказать вам ничего отрадного… капитанская фуражка теперь так далека от него, как никогда прежде. Тынис отметил в судовом журнале «Каугатомы», что матрос Яэн Панк исчез с корабля в его, штурмана, вахту. Теперь ему не помогут ни его незаурядные способности в математике, ни пятерки, с которыми он в свое время окончил мореходное училище.
Оказывается, чтобы человек не споткнулся, даже сердце должно оставаться в разумных, предусмотренных законом границах.
Но Танель Ыйге не раскаивался в своем поступке. При входе в залив на «Каугатому» обрушился сильный северный шторм с градом. Борясь с волнами, штурман по крайней мере на два дня забыл обо всех невзгодах, ожидавших его на берегу.
Глава двенадцатая
Кто в Таллине живет, друзья,
Тот слышал уж, конечно,
Как трижды в день труба одна
Орет бесчеловечно.
Сочинитель этих строк, какой-нибудь песнопевец из городских рабочих, имел, конечно, в виду высокую трубу фанерно-мебельной фабрики «Ланге и Цапман», которая своим басистым гудением каждое утро призывала его на работу, а вечером освобождала от фабричных забот, о чем он по дороге домой, в трактире «Нечаянная радость» за сороковкой, и сочинил первую строфу своей песни. На самом-то деле в начале нового века в Таллине басила уже не одна, а с десяток высоких фабричных труб, а если прибавить еще гудки приходящих и отчаливавших пароходов в порту и весь прочий городской шум и скрежет, то станет понятным, отчего так звенело в ушах у нашего друга, впервые приехавшего из деревни в Таллин на поиски работы. Даже бывалым плотникам с Сааремаа каждую весну, после зимней отлучки в деревню, этот рев фабричных труб казался новым, - что же говорить о юном Йоосепе, сыне безмужней Анны, который только весной 1905 года впервые начал утаптывать своей увечной ногой булыжник таллинских мостовых и, навострив и глаза и уши, прихрамывая, спешил за лоонаским Лаэсом и Длинным Виллемом?
- А теперь чей? - спросил Йоосеп о низком протяжном реве, прорывавшемся через стрельчатые башни и хаос крыш вниз, в узкую и кривую, словно вырубленную меж каменными домами старого города, улицу.
- Это «Двигатель» на Ласнамяэ, - ответил громогласный лоонаский Лаэс; с большим, доходившим ему почти до пят мешком провизии он то и дело отставал от Длинного Виллема.
- А этот? - Йоосеп прислушался к громкому, резкому гудку, доносившемуся с противоположной стороны.
Прежде чем Лаэс успел ответить, загудели разом несколько фабричных гудков, и в довершение всего, с оглушительным грохотом покатили мимо два ломовых извозчика. Окованные железом колеса подпрыгивал и по булыжной мостовой, и если бы Лаэсу с его «иерихонской трубой» и посчастливилось перекрыть весь этот шум, он все равно не стал бы отвечать, так как и сам уже не мог толком разобраться в хаосе звуков и гудков. Тем более что на плечи тяжело давил мешок, в который домашние постарались запихать провизии на добрую половину летнего сезона, а ящик с инструментами оттягивал руку – словом, разговаривать было не очень весело.
У Длинного Виллема мешок с домашними припасами был не легче, чем у Лаэса: не станешь ведь тратить бесценный летний заработок на еду в городе; по крайней мере вяленую рыбу и солонину старались прихватить с собой из дому. К тому же у Виллема висел на груди второй мешок, поменьше, - для Прийду и Пеэтера. Но Виллем обладал медвежьей силой и благодаря своему огромному росту легко прокладывал себе и товарищам дорогу в потоке разноцветных и разнофасонных шляп и шапок, в большинстве едва достигавших его плеч. Для этого Виллему и не приходилось применять физическую силу. Господа франты, барыни и барышни, только завидев богатырского роста человека в деревенской сермяге, с мешками и ящиком инструментов, сами сторонились его, отступая на почтительное расстояние, чтобы какой-нибудь угол мешка с выпирающим бараньим окороком не задел ненароком светлого весеннего выутюженного манто или пышной шляпы и не испортил их безукоризненный вид.
Голоса фабричных гудков поредели и стихли, будто город неумолчным ревом опорожнил, наконец, свои огромные легкие. Йоосеп охотно остановился бы, чтобы оглядеться, но Виллем и Лаэс знай продвигались вперед да вперед, и ему, чтобы не отстать и не затеряться в чужом городе, пришлось поспешать со своим хлебным мешком в их кильватере. Эти кишевшие прохожими, велосипедистами и извозчиками улицы не похожи на знакомые питканинские или рууснаские береговые тропинки, которыми он сам водил слепого Каарли. И, протискиваясь вперед в этом грохоте и суете, Йоосеп тревожился, душа его подчас готова была уйти в пятки. Не рано ли ему, шестнадцатилетнему хромому мальчишке, уже нынешним летом соваться в город? Быть может, стоило послушаться материнского совета и остаться еще на год в батраках у папаши Пуумана?